Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

В следующее мгновение между нами вклинилась живая стена. Две огромные ладони, шершавые и твердые, как сосновая кора, сгребли нас. Одна вцепилась мне в воротник на загривке, другая сгребла Тимоха. Нас оторвали друг от друга и раскидали в разные стороны с такой легкостью, будто мы были щенками, а не мужиками. Я рванулся по инерции, пытаясь выкрутиться, но пальцы держали как тиски.

— Тпру, говорю, — примирительно прогудел густой голос. — Остыньте, хлопцы. Нашли время и место морды друг другу крошить. Немцев вам мало?

Я мотнул гудящей головой и поднял взгляд. Широкое, обветренное лицо, выгоревшие до цвета соломы вихры, пудовые кулаки. Взгляд у него был добрый, крестьянский, но сейчас в нём читалась суровая укоризна.

— Совсем одурели? — продолжал он, намертво держа нас на вытянутых руках. — Вы б эту злобу для полицаев приберегли. Если командир узнает про ваши игрища — до конца месяца будете нужники за всем отрядом чистить от заката до рассвета. Разлагаете дисциплину на ровном месте.

Тимох захрипел, сплюнул на затоптанную траву сгусток крови и исподлобья, бешено зыркнул сначала на меня, потом на здоровяка.

— Отпусти, Алесь, — процедил он, с силой выдирая ткань своей рубахи из его хватки. — Не лезь. Без тебя разберемся.

— Видел я уже ваши разборки, — осуждающе покачал головой Алесь, наконец, разжимая пальцы. — Чего не поделили-то, вояки? Девчонку, что ли? Но она боец, а не…

Он кивнул тяжелым подбородком в сторону Лизы. И сам ненадолго завис.

— Она боец, — то ли для нас, или сам себе напомнил Алесь.

Лиза стояла в нескольких шагах от нас, у ствола старой сосны, плотно скрестив руки на груди. Ни страха, ни бабьей истерики. Взгляд её темных глаз был спокойным, отстраненным, почти ледяным. Она мазнула равнодушным взглядом по Алесю, на секунду задержала его на мне, а затем перевела на Тимоха. И в этом долгом, немигающем взгляде было столько злого презрения, что оно бил наотмашь не хуже кулака.

— Да что вы? — с ядовитой, злой иронией протянула Лиза, даже не поменяв позы. — Просто Смугляк, видать, какую-то воблу тут искал. Да подстилку безответную. Может, с пьяных глаз решил, что это мы у него забрали… Только забыл, дурак, с кем имеет дело.

Она смерила его уничтожающим взглядом с ног до головы и тихо, но так, чтобы слышали все, добавила:

— Но пусть не переживает. Если в следующий раз сунется свои порядки наводить, я ему сама яйца отстрелю. И командиру докладывать не стану, чтоб не отвлекать занятого человека по пустякам.

Сказав это, она резко развернулась, поправила на плече потертый ремень автомата и уверенно зашагала вперед по тропе, вминая сапогами хвою.

Тимох дернулся, открыл было окровавленный рот, чтобы огрызнуться, но лишь поперхнулся собственной слюной. Скривился от острой боли в челюсти. Наткнувшись на тяжелый, как бетонная плита, взгляд Алеся, он ощупал распухающую скулу, глухо сматерился и побрел, тяжело переставляя ноги. При этом он явно старался держать дистанцию и к Лизе больше не приближаться.

Алесь проводил его спину насмешливым взглядом:

— Ох уж этот Смугляк. Многое себе мнит, борзый не по чину. Думает, всё ему нипочём и управы на него нет. Командир его ценит, парень по лесу ходит хорошо. Не как Макар, но хорошо. Но, как говорится, и на старуху бывает… А тебя-то как звать, герой?

— Степан, — ответил я, протягивая руку.

Ладонь у здоровяка оказалась твердой, мозолистой, а рукопожатие — железным.

— А я Алесь, — добродушно представился он. — А там вон, в кущарах, наш Максимка прячется. Уши греет.

Стоило ему это сказать, как из густого орешника бесшумно, словно леший, вынырнул парнишка. Худой, чернявый, в слишком большой для него выцветшей кепке. Глаза острые, цепкие, как у хорька. Он задорно сверкнул зубами, махнул рукой.:

— Давно пора было кому-то этому зазнавале сопатку начистить, — одобрительно шепнул он и тут же снова растворился в зеленке, добавив: — А то в городе училси, драться там научился, вось…

— Ну что, Степан, — густо улыбнулся Алесь. — Идём, что ли, вместе? А то этот Смугляк дурной, вдруг ещё на кулак твой наскочит ненароком из-за дерева. Погутарим о том, о сём, пока топаем. Слыхал я, что за тебя немцы награду объявили.

— А почему бы и нет, — согласился я. — О награде не знаю. Чем же я им так насолил?

— А ты не прибедняйся! Знаем же, что немца ты бил. А еще… у тебя же схрон есть с оружием. Тоже знаем.

— Макар сказал? — усмехнулся я.

— Пусть и он. Но зачем тебе оружие? — продолжал пытаться меня разговорить Алесь.

— Это уже допрос? — спросил я.

Парень осекся. Чуть растерялся. Наверное, получил приказ немного покачать, посмотреть на меня. Странно, что ему. Хотя, если бы какой суровый дядька ко мне подошел и стал спрашивать, то вряд ли я стал бы идти на контакт. А вот так…

— Драка с Тимохом разыграна? — усмехнулся я.

— С чего ты взял?

— Так… ни с чего. Но ты знай, что скрывать мне нечего. А что я бью немца, так учился. В тир ходил, сдавал норматив на Ворошиловского стрелка, спортом занимался. Пока жизнь мирная была. И ничего я такого и не сделал. Думаю в бою и действую решительно. Вот и все, — сказал я разочарованно.

На самом деле хотелось простого человеческого разговора, а тут проверки. И наверняка же не последние. Это, конечно, правильно. Но хотелось искренности.

Эх… Где там ребята? С ними, наверное, да и только можно быть почти искренним. Почти. Только не сообщая свою самую главную тайну.

Мы зашагали вглубь леса. Под ногами хрустел валежник, пахло прелой землей и смолой.

— Сирота, получается? — вдруг спросил Алесь, глядя прямо перед собой. — А как там, в Красном Береге?

Качает? Нет, он меня действительно пробует качать, на предмет шпиона? Впрочем, почему и нет. Предусмотрительно. Правда, жаль, что не получится поговорить нормально.

— Получается что так, сирота, — коротко кивнул я. — Ты хочешь знать? Рассказать тебе про то, как кровь у детей забирают, чтобы вливать ее немцам?

Алесь нахмурился.

— А еще могу рассказать, что не кормят их там, — продолжил я, — так, подачки дают. Но зато вот перед забором крови, и печенку и гречку… Пожалуйста! А потом… Выкачали кровь, в машину закинули и увезли? Знаешь почему?

— Нет, хватит…

— Не-е-е, — нехорошо усмехнулся я, — ты дослушай все же… Увозят, как скот, чтобы не расстраивать офицеров фашистских. Но их черта с два детей жалко. Им просто противно смотреть как добивают детей. Это просто им вид из окна портит.

— Я сказал хватит! — чуть не сорвался в надрывный крик Алесь, резко отвернулся, утирая рукавом брызнувшие слезы.

— Вот потому я и хочу туда. Да лучше положить голову, но попытаться их спасти! Чем потерять голову, изматывая себя пониманием, что дети умирают, — сказал я и тяжело выдохнул.

Фух… Эмоционально вышло. Аж руки потрясывает. Но я успокоился. Ведь для себя решение я уже принял. Я спасу детей, или сгину.

— А ты как в отряде оказался? Местный? — сменил я тему разговора.

Алесь помолчал. Достал из кармана кисет, неторопливо, на ходу, выверенными движениями, свернул самокрутку с махоркой, но прикуривать пока не стал, зажав ее в зубах. Заговорил он глухо, словно сам с собой:

— Немцы пожгли моих. Всю семью расстреляли прошлой осенью. Отца, мать, младшего брата… Отец был коммунистом, сдали свои. Всё. Никого не осталось. Только сестра. Семнадцать годков ей было, когда её в Германию угнали в эшелоне. И где она теперь? Может, в лагере каком за колючкой, может, на бауэра спину гнет… А может, и в живых уже нет…

Его голос на мгновение дрогнул, выдав застарелую, невыносимую боль. Но желваки на скулах тут же сжались:

— Я в лесу тогда спасся. Чудом, раненный. Потом партизаны на меня вышли. Спросили: «Хочешь мстить? Иди с нами». Я и пошёл. Куда мне еще теперь?

Я промолчал. Любые слова утешения здесь, в этом пропитанном кровью лесу, были бы жалкими и фальшивыми.

Лиза шагала метрах в десяти впереди, то и дело с любопытством поглядывая на нас через плечо, но близко не подходила.