Через океан (СИ) - Алмазов Игорь

— Можно, — сказал я. — Ещё. И ещё.

Карвалью отошёл от ставни.

— Вы кормите жар, — сказал он.

— Я кормлю человека.

— Жар — от полнокровия. Вы дадите ему вина и бульона, и жар подымется. Это известно со времён Галена, коллега.

Насмешки в его голосе не было. Говорил он так, как говорят то, что знают твёрдо и проверяли всю жизнь, и это было хуже насмешки, потому что возразить мне было нечем, кроме того, что я знаю, а он нет.

— Может быть, — сказал я. — Я видел иначе.

— Где?

— В плавании, — сказал я, и это было наполовину правдой.

— Разумеется, — кивнул он и отошёл.

Потом я показал служанке, как менять повязку. Снимать верхнее, не трогая того, что в ране. Если промокло, переложить сухое. Руку держать на подушке, выше сердца. Если из разреза потечёт кровь, не пугаться: пусть течёт, для того и резано.

Служанка кивала и смотрела на мои руки.

У неё на руках был ребёнок. Мальчик лет двух. Он сидел у неё на бедре и смотрел на кровать. Рубашонка сползла с плеча, и на плече, ближе к наружной стороне, я увидел пузырёк.

Пузырёк был круглый, жемчужный, с вдавлением посередине, обведённый красным кольцом. Край у него уже начинал твердеть. Восьмой день, может быть, девятый. Самая сила. Из такого я беру материю.

— Оспа? — спросил я по-французски.

Служанка не поняла. Женщина поняла.

— Хунта, — сказала она и прибавила что-то длинное.

— Говорит, у них заведена прививная палата, — перевёл Литке. — Детей водят туда по очереди и прививают бесплатно.

У них здесь это есть. А у меня нечем было довезти.

Карвалью подошёл к кровати, когда я собирал сумку. Он взял Жоакина за запястье, а я смотрел, как шевелятся у него губы. Шевелились они долго. Потом положил руку на простыню и выпрямился.

— Я вернусь к ночи, — сказал он мне по-французски.

— Зачем?

Он надел шляпу.

— Отвечать будете вы. — Он пошёл к двери и уже в дверях, не оборачиваясь, добавил: — Вы завтра ещё в гавани?

Ответа он ждать не стал.

Глава 17

— В гавани, — кивнул я. — Но свидетельствовать будет нечего.

Карвалью не ответил. Дверь за ним закрылась, и в комнате стало слышно, как дышит Жоакин.

Дышал он часто и мелко, но дышал. Я взял его запястье ещё раз. Сто двадцать, пустой, прежний. Сверху повязка сухая, а под ней течёт то, что должно течь. Больше мне тут делать было нечего.

Женщина подошла ко мне, вложила мне в руку свёрток, завязанный в платок, и что-то сказала Литке, не отводя от меня глаз.

— Говорит, ежели брат доживёт до утра, она закажет благодарственную мессу и помянет в ней русского лекаря, — перевёл он.

Я развязал свёрток уже на лестнице. Там лежали четыре испанских пиастра, стёртых до гладкости, и горсть медяков.

— Сколько это? — спросил я Литке.

— По-здешнему почти четыре мильрейса. — Он подумал. — Я, признаться, не знаю, много ли.

Хозяйка, провожавшая нас вниз, поняла, о чём речь, и сказала что-то, показав на корзины у дверей конторы.

— Говорит, за пиастр на рынке дают корзину апельсинов, — перевёл Литке. — Штук двести.

Я стоял с этим платком и считал. Четыре пиастра — восемь сотен апельсинов. На сто двадцать девять человек выходит по шесть, и ещё останутся медяки. А вчера вечером я записал в тетрадь: запрещать бесполезно, надобно выдавать — и сам не знал, на что стану выдавать.

Хозяйка уже поворачивала назад к лестнице, и тут я вспомнил кое-что ещё.

— Фёдор Петрович, спросите её, можно ли мне посмотреть её гребца. Того, что с язвой.

Литке перевёл. Женщина не поняла и переспросила. Литке повторил.

Тут она поглядела на меня так, как глядят на гостя, попросившего осмотреть лошадь в конюшне. Это была вещь. Вещь, которую лечат, если она дорого стоит, и лечат у коновала, а не у врача, приехавшего к её брату.

Потом она всё-таки кивнула.

Гребца привели на задний двор, мощённый камнем, где у стены сохло бельё и стояли пустые бочки из-под муки. Мулат, тот, что держал Жоакину ноги, пришёл следом и встал в стороне, скрестив руки. Смотреть.

Больной сел на колоду, на которую ему указали, и вытянул ногу туда, куда указал я. Глядел он поверх моей головы, в стену. Подошва у него была вся в трещинах, с мозолями толщиной в палец. Такая бывает у человека, который ни разу в жизни не носил обуви. Прошка держал таз близко к ноге.

Я обмыл язву кипячёной водой, оставшейся от операции. Потом ножницами, по кусочку, снял с краёв всё омертвевшее. Гребец ни разу не шевельнулся, хотя я знал, что ему больно. Потом заложил корпию и стал бинтовать.

И, бинтуя, я знал, что всё это ни к чему. Через неделю или через месяц, когда хозяевам покажется нужным, на эту ногу снова наденут железо. Наденут его на мой бинт, и бинт сотрётся за два дня, а язва откроется снова, глубже прежнего. Не по его воле. И не по моей.

Руки у меня работали сами, пока я обо всём этом думал. Но оставить его я не мог.

— Скажите ему, чтоб держал повязку сухой, — сказал я Литке. — Чтоб менял, как промокнет.

— По-португальски я не говорю, Андрей Ильич.

Я показал гребцу руками, как снимать бинт и как класть свежий. Он поглядел на мои руки и кивнул. Понял он или нет, я не знал.

Прошка вылил таз под стену и спросил тихо, не глядя на меня:

— Вашбродь, а он чей?

— Хозяйкин.

— Как вещь?

— Как вещь.

Он больше ничего не спросил. Взял корзину, которую нам дали в дорогу, и понёс её к воротам, держа перед собой обеими руками. Литке стоял у ворот и всё это время молчал.

— Андрей Ильич, я утром забыл сказать, — вдруг сказал он. — Вахтенному передали записку с берега. В конторе пакетботов лежит пакет на имя подлекаря с «Камчатки». До востребования.

Я остановился посреди улицы.

— С какого судна?

— С английского пакетбота. Он пришёл за день до нас.

По дороге, у самой пристани, торговка сидела рядом с горой апельсинов. Я отдал ей два пиастра из платка, и она насыпала нам две корзины с верхом. Глядела на меня так, будто я переплатил вдвое. Может, и переплатил.

Считал я по шесть на человека, а вышло по три. Два пиастра остались в платке, и один был нужен на письмо.

Контора пакетботов стояла тут же. Пакет мне выдали за плату, потому что почтовые расходы оплачивал получатель. Я отдал за него пиастр из платка.

Чужой гной оплатил моё письмо. Я держал письмо и думал: из всего, что случилось со мной в этом городе, эта цепь была самой складной.

Почерк на пакете был Маршалла. Крупный, угловатый, военный.

Вскрыл я его в шлюпке. Прошка сидел на банке напротив, с корзиной апельсинов на коленях; вторую держал Литке. Прошка не съел из своей ни одного.

Письмо было датировано по английскому стилю девятым октября. Я отнял двенадцать дней и вышло двадцать седьмое сентября. Через пять дней после того, как мы снялись из Портсмута. Он сел писать почти сразу.

Писал Маршалл коротко и по делу.

Токарь в Госпорте выточил трубку по моей мерке, из груши. Симмонс слушает ею каждый день. Завёл тетрадь и записывает, что слышит у каждого больного, а после вскрытия сличает. У троих он услышал воду прежде, чем она дала себя знать стуком.

Там, в Хасларе, человек делает ровно то, о чём я ему рассказывал. Слушает, записывает, а после сличает услышанное с тем, что нашёл при вскрытии. И делает это на год раньше, чем сделал бы, если бы я промолчал.

Я сдвинул свой век на год. Всего на одну трубку и одну тетрадь в одном госпитале. И узнал об этом в шлюпке, среди апельсинов, с чужим гноем под ногтями.

А я нынче вскрыл руку приказчику и не знаю, доживёт ли он до ночи.

Дальше шло про Кемпа. Культя зажила, рубец крепкий; Кемп ходит на деревяшке и нанялся сторожем при доке. Маршалл прибавил, что Кемп велел кланяться русскому лекарю, и прибавил от себя, что кланяется за Кемпа вторично, потому что Кемп сам писать не умеет.