Командир КВ (СИ) - Берг Александр Анатольевич

— Сможем, если поможем рельефом, — я указал на схему. — Загоняя гусеницы на склон воронки, мы искусственно увеличиваем угол возвышения всего корпуса. Это позволит нам закидывать наши пятидесятикилограммовые «подарки» за крыши уцелевших зданий, прямо на головы немцам, сидящим в мертвых зонах, позади зданий.

Идея была рискованной, так как требовала ювелирной работы механиков-водителей при позиционировании многотонных машин на зыбком песке, но выбора не оставалось. Немцы усвоили урок вокзала Сталинград-I и больше не подставлялись под прямую наводку. К полудню следующего дня первая батарея СУ-152 была установлена по новой схеме. Тяжелые машины задрали носы к небу, напоминая доисторических чудовищ, приготовившихся к прыжку.

— «Берлога», я «Глаз-два», — ожила рация корректировщика из района завода «Баррикады». — Немцы накопили до двух батальонов пехоты за цехом номер четыре. Там мертвая зона, наши минометы их не достают, а танки прорваться не могут. Готовятся к штурму.

— Принял, «Глаз-два». Давай координаты, будем закидывать за воротник, — ответил я.

Приданный нам капитан-гаубичник быстро перевели координаты в прицельные данные моих самоходок с учетом навесной траектории. — Батарея! Прицел… Уровень… Огонь!

Рев орудий в замкнутом пространстве карьера ударил по ушам так, что даже шлемофоны не спасли. Из-за высоких углов возвышения отдача была чудовищной — самоходки вжимало в песок, гусеницы скользили, но машины удержались на позициях.

152-миллиметровые снаряды ушли по крутой дуге, перелетели Волгу, перелетели уцелевшие стены заводских цехов и рухнули отвесно вниз, прямо в скопление немецкой пехоты, считавшей себя в абсолютной безопасности.

— Попадание! — голос корректировщика сорвался на фальцет. — Батя, это мясо! Они даже не поняли, откуда прилетело! Фугасы рвутся прямо в толпе. Давай еще два залпа!

Мы работали до сумерек, закидывая снаряды за укрытия, разрушая немецкие блиндажи, спрятанные за обратными скатами холмов, и подавляя минометные батареи противника, стоявшие в глубоких балках. Новая тактика сделала наши «Зверобои» поистине универсальным оружием. Кроме того, эти карьеры не только нас скрывали, но и глушили звук выстрелов, не давая точно определить противнику наше месторасположение. Октябрь принес в Сталинград первые заморозки. Крысиная война превратилась в ледяной ад. Немецкие атаки теряли былую мощь, сменяясь упрямым, отчаянным цеплянием за каждый метр руин. Паулюс понимал, что зима в этих развалинах станет для его армии катастрофой, но приказ из Берлина был однозначным: взять город любой ценой. Моя бригада, разделенная Волгой, работала на износ. Одинцов и Свиридов на правом берегу истекали кровью, сдерживая немецкие танки среди завалов Тракторного завода. Я на левом берегу берег каждый снаряд, поддерживая их огнем с закрытых позиций. В середине ноября в мой замаскированный бункер спустился генерал Ерёменко. Он выглядел уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, которого я не видел в бойцах и командирах со времен боев за Ленинград.

— Полковник Ковалёв, — генерал подошел к карте. — Ваша артиллерийская дуэль сыграла свою роль. Вы сковали тяжелую артиллерию Витерсгейма и обескровили танковые резервы Хубе. Но время позиционной обороны заканчивается.

Ерёменко достал из планшета карту с грифом «Совершенно секретно» и развернул ее поверх моей. На ней красными стрелами были нарисованы гигантские клещи, охватывающие всю 6-ю армию Паулюса к северо-западу и югу от Сталинграда.

— Операция «Уран», — негромко произнес генерал. — Через трое суток Юго-Западный и Донской фронты нанесут удары по флангам немецкой группировки, которые прикрывают румыны. Мы замкнем кольцо.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тот самый момент, который переломил ход всей Второй мировой войны, наступал.

— Задача вашей бригады, Ковалёв, меняется, — продолжил Ерёменко. — Как только начнется наше наступление, Хубе попытается вырваться из города, чтобы ударить во фланг нашим наступающим частям. Вы должны переправить свои самоходки обратно на правый берег. Ваша броня должна стать крышкой от того котла, в котором мы сварим Паулюса.

— Переправа под огнем, товарищ генерал? — уточнил я. — СУ-152 на понтонах — идеальная мишень.

— Пойдет лед, Ковалёв. Волга начинает замерзать. Мы наведем тяжелые переправы севернее города. Вы пойдете первыми. Готовьте машины. Начинается расплата.

Девятнадцатое ноября 1942 года навсегда врезалось в мою память. Природа словно решила помочь нам, обрушив на волжские степи густой туман и плотную метель. Видимость упала до нуля, а температура резко поползла вниз, сковывая землю и превращая грязь в бетон.

«Погода нелетная», — сухо констатировали метеорологи. Это означало, что хваленый 4-й воздушный флот фон Рихтгофена останется на своих аэродромах. Немцы лишились своего главного козыря, авиации, и теперь всё решала артиллерия и броня.

В 07:30 утра по московскому времени земля под нашими ногами затряслась так, что в бетонном коллекторе водокачки с потолка посыпалась крошка. Три с половиной тысячи советских орудий и минометов Юго-Западного и Донского фронтов одновременно ударили по позициям противника. Артиллерийская подготовка операции «Уран» началась. Этот чудовищный, непрерывный рев длился почти полтора часа, перемешивая с землёй позиции противника. Казалось, небо рухнуло на землю и настал судный день. Я стоял у края обрыва, вглядываясь в серое марево над правым берегом. Там, где раньше были позиции румынских дивизий, прикрывавших фланги Паулюса, стояла сплошная стена огня и вздыбленной земли.

— «Берлога», на связи штаб фронта! — крикнул радист, прижимая наушники руками, чтобы хоть что-то услышать сквозь этот первобытный грохот. — Приказ Ерёменко: бригаде начать переправу!

Я посмотрел на Волгу. Река была страшной. Свинцово-черная вода несла по течению густую «шугу» — крошево из льда и снега, которое со скрежетом терлось о борта понтонов. Саперы совершили настоящий подвиг, натянув через ледяную реку мощные тросы и собрав тяжелые паромы из барж чуть севернее Спартановки.

— Всем батальонам, свернуться! — отдал я команду. — Механикам-водителям предельная осторожность на аппарелях. Одно неверное движение, и машина уйдет под лед. На той стороне нас уже ждут Свиридов с Одинцовым.

Переправа заняла весь световой день. Тяжелые СУ-152, покрытые толстым слоем белой известковой краски, медленно и аккуратно заползали на деревянные настилы паромов. Баржи проседали под сорокапятитонными монстрами так глубоко, что ледяная вода захлестывала их края. Катера-буксиры, надрывая двигатели, тащили нас сквозь ледяное месиво. Немцы, оглушенные начавшимся наступлением и ослепленные метелью, не могли вести прицельный огонь по реке да и честно говоря им было не до этого. Когда моя КШМ коснулась гусеницами правого берега, уже смеркалось. Нас встретил пронизывающий степной ветер. Одинцов и Свиридов ждали меня в балке севернее Орловки, где сосредотачивалась вся наша вновь воссоединенная бригада.

Машины Одинцова выглядели страшно — закопченные, со сбитыми крыльями, покрытые шрамами от осколков и рикошетов, они были живым свидетельством того ада, в котором выживали эти два месяца. Оскаленные медведи на броне стерлись, но танкисты подновили их белой краской поверх зимнего камуфляжа.

— Докладывай, майор, — я спрыгнул на хрустящий снег и пожал ему руку.

— Разведка доносит, что Хубе начал снимать свою шестнадцатую танковую с позиций в городе, — быстро заговорил Одинцов, разворачивая карту. — Они формируют ударный кулак. По нашим данным, у них осталось около шестидесяти танков, в основном Pz.III и Pz.IV, плюс штурмовые орудия. Паулюс приказал им ударить в северо-западном направлении, чтобы остановить прорыв нашего Донского фронта.

Я кивнул. Всё шло именно так, как предсказывала Ставка. Немецкое командование пыталось купировать прорыв, бросив в бой свой самый боеспособный танковый резерв.

— Значит, мы встанем у них на пути, — я провел пальцем по карте, указывая на широкую, заснеженную низину между двумя возвышенностями на линии Орловка — Рынок. — Вот здесь. У них нет другого маршрута для быстрого марша к месту прорыва.