Жуков. На Берлин! (СИ) - Алмазный Петр

— Ладно. Этих давай в вагон, старлей.

Белов кинулся к «Додику», отворил дверцу, выкрикнул команду. Сначала конвоиры вывели Канариса. Не давая ему опомниться, поволокли его к обыкновенному с виду спальному вагону, прицепленному к двум другим, таким же неприметным с виду.

— Второго ведите в другой вагон, — приказал майор госбезопасности.

Процедура повторилась. С той лишь разницей, что Мюллер еще попытался брыкаться. Его ловко усмирили, нацепив наручники. Перестав дергаться, тот зашагал к вагону. Когда пленные были переданы, Кривцов сказал Белову:

— Ты свободен, старлей! Передай от меня привет своему непосредственному начальнику.

— Есть, передать привет, товарищ майор государственной безопасности.

— А вы, товарищ интернационалист, поедете со мною, — продолжил тот, обратившись к поляку.

Заборовски переглянулся с Беловым, пожал ему руку, и направился следом за представителем Берии. Старший лейтенант проводил его взглядом. Все-таки боевой товарищ. Повернулся и направился к машине, на которой только что приехал.

Через час укороченный железнодорожный состав, прицепленный к мощному паровозу, в мирное время водившему литерные поезда, покинул сортировочную станцию, чтобы направиться к столице Советского Союза.

Пленных накормили, каждого в отдельном купе. Они получили возможность умыться и переодеться в чистое белье, которое представляло собою простое исподнее, какое носили в РККА красноармейцы. Потом им разрешили отдыхать.

Адмирал, совесть которого была относительно чиста, вскоре провалился в сон. Группенфюрер, не привыкший, чтобы с ним обращались как с заключенным, не мог уснуть. Он пытался осмыслить свое положение и выстроить линию дальнейшего поведения.

В полночь в дверь купе пару раз грохнули кулаком. Конвоир, находившийся в купе, осведомился кто стучит, и услышав ответ, отворил дверь. На пороге стоял майор госбезопасности Кривцов. За ним маячил поляк-переводчик, знающий немецкий.

— Выйди! — велел конвоиру представитель Берии.

Когда тот вышел, Кривцов знаком позвал в купе Заборовски и запер дверь.

— Скажи этому, что я хочу задать ему пару вопросов. Не по службе.

Глава 22

— А по душе, — добавил майор госбезопасности.

Заборовски кивнул, и перевел Мюллеру. Шеф Гестапо, теперь уже бывший, который успел вымыться и переодеться в чистое белье — простую белую рубаху и такие же кальсоны, непривычные, грубоватые, пахнувшие нафталином — остался неподвижен.

Его пиджак и брюки висели на вешалке у двери. Их Мюллер надеть не успел и потому казался сейчас старше возрастом и меньше ростом. С виду, обыкновенный жалкий мужичонка. Однако его, воспаленные глазки, по-прежнему, злобно сверлили собеседника.

— По поводу чего? — спросил Мюллер по-немецки.

Выслушав переводчика, майор государственной безопасности уселся напротив, положил кожаные перчатки на колени. Несколько долгих минут он, не мигая, смотрел на Мюллера, пока тот не начал обеспокоенно ерзать.

— Да о многом бы я хотел тебя спросить, фриц, — сказал он наконец. — Жаль приказ не позволяет… Моего брата, капитана госбезопасности Игоря Кривцова, твои палачи взяли в июне под Брестом. Он был военным разведчиком. Попал в окружение, был ранен, потерял сознание. Очнулся в подвале Гестапо.

Заборовски переводил слово в слово. Повернув голову к нему, бывший шеф Гестапо выслушивал поляка и мелко-мелко кивал, словно у него появился нервный тик. Видимо, начал понимать, для чего начальник русского конвоя пришел к нему в купе.

— Его пытали три недели, — продолжал Кривцов, не повышая голоса. — Потом расстреляли. Где похоронили, я не знаю.

Мюллер молчал. Только желваки играли на скулах. Этот чекист мог застрелить его даже рискуя попасть под трибунал. Кому тогда он, взятый в плен начальник тайной полиции Германской империи будет тогда жаловаться? Господу Богу?

— Не ссы, фриц, — усмехнулся майор госбезопасности. — Я не буду тебя убивать. Понимаю, что такая жалкая крыса, как-то, может помочь органам, но если тебя приговорят к расстрелу, я попрошу, чтобы мне разрешили сделать это лично.

— Это переводить? — спросил поляк.

Кривцов долго молчал, потом сказал нехотя:

— Не надо. Он и так все понял… Пусть спит спокойно, подонок.

Заборовски перевел. Мюллер поднял голову, взглянул на Кривцова. В его глазах не было злобы, а только страх, вперемешку с пониманием собственной судьбы. Он вскочил и торопливо забормотал. Майор госбезопасности вопросительно посмотрел на переводчика.

— Ваш брат был солдатом, — принялся переводить тот. — Он умер как солдат. А главная привилегия солдата — умереть за свою страну.

— Ишь ты, гнида, — Кривцов покачал головой. — Про солдат он вспомнил… А какого хрена ваши солдаты делали в моей стране?.. Переведи!

Поляк выполнил приказ, затем перевел ответ бывшего шефа Гестапо. Тот заговорил что-то про долг офицера, про то, что он только выполнял приказы, что не полиция и не армия определяют политику, но чекист лишь отмахнулся и вышел. Заборовски сказал уже от себя:

— Ваши люди издеваются над моими соотечественниками уже три года, пан полицай. И вам придется ответить и за это.

С этими словами он тоже вышел. Мюллер остался один, не считая вернувшегося конвоира. Долго сидел неподвижно, глядя в темное окно. Потом лег, повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

Поезд шел на восток. Группенфюрер не был настолько глуп, чтобы не понимать, что отвечать придется. Правда, он надеялся, что успеет выскочить из-под обломков рухнувшего Рейха и спрятаться на аргентинской вилле, купленной на подставное лицо. Не вышло.

А майор государственной безопасности Кривцов сидел в своем купе, прихлебывая чай, уже успевший остыть. Пить его не хотелось. Сейчас бы коньяку, да нельзя. Учует начальство в Москве, несдобровать.

— Прости меня, брат, — тихо сказал он. — Я должен был выдавить этой суке глаза. Да нельзя…

Он вышел в коридор, опустил раму окна. Закурил. Октябрьский ледяной ветер подхватил дым. За окном проплывали черные леса, редкие огни полустанков. Поезд неумолимо приближался к Москве, увозя двух фашистов, которым предстояло держать ответ.

Штаб Западного фронта, командный пункт у деревни Пентек. 19 октября 1941 года.

Темная осенняя ночь еще не отпускала землю, когда я поднялся на наблюдательный пункт, оборудованный на высотке в полутора километрах от переднего края. Деревья стояли голые, черные, ветер гнал по полю прошлогоднюю листву.

Западный горизонт подсвечивался разрывами. Это у Лодзи работала наша дальнобойная артиллерия. Судя по ответным вспышкам, немецкий гарнизон огрызался. Вряд ли его командир надеялся остановить стальной вал Западного фронта, разве что притормозить слегка.

— Ну что там у нас, Герман Капитонович? — спросил я.

— 16-я армия Лукина и 4-я армия Коробкова вышли на исходные позиции, — принялся докладывать начштаба. — 61-я армия Кузнецова, как вы и приказывали, остается во втором эшелоне, на правом фланге наступления. 47-я армия Рокоссовского, соответственно, на левом. Усиленные дополнительными дивизиями, мехкорпуса Фекленко и Кондрусева сосредоточены у шоссе на Познань, ждут сигнала к вводу в прорыв.

— Авиация?

— По плану, штурмовики отработают по переднему краю. Бомбардировщики отбомбятся в глубине обороны противника, истребители будут прикрывать обе волны.

Я кивнул, поднес к глазам бинокль. Очередная немецкая крепость готовилась к нашему штурму. Накануне, благодаря польским товарищам, удалось выявить, где немцы в Лодзи держат горючее и боеприпасы. Вечерком летчики Копца уже обработали эти цели.

Судя по грохоту, который стоял всю ночь, и темным столбам дыма, что были видны в отсветах пожара, наши соколы не промахнулись. Подвоз противнику новых боеприпасов и топлива был невозможен, мы отрезали все пути. Теперь осталось сломить само сопротивление.

— Сигнал, — сказал я.