Криминалист 5 (СИ) - Тыналин Алим

Белье исчезло, ее, мое, улетело куда-то на пол, к платью и рубашке. Ее тело обнаженное, цельное, безупречное в полумраке спальни, длинные ноги, плоский живот с тонкой линией мышц, темный треугольник внизу, изгиб бедер, родинка на левом бедре, веснушки на плечах. Я вбирал все это руками и глазами, ощупывая, запоминая, как вслепую читают шрифт Брайля, каждую точку, каждую впадину, каждый изгиб.

Николь притянула меня к себе, и я вошел в нее, медленно, ощущая каждый дюйм, каждый вздох. Она закрыла глаза, губы приоткрылись, тихий стон поднялся из глубины, и руки сжали мои плечи, крепко, до боли, до побелевших костяшек.

Ее тело приняло мое как реку принимает лодку, сопротивление, потом слияние, потом ритм, медленный, глубокий, нарастающий.

Мы двигались вместе, и ритм этот нарастал, как приливная волна, сначала плавно, потом сильнее, быстрее, настойчивее. Николь открыла глаза и смотрела на меня, снизу вверх, карие глаза в полумраке, блестящие, расширенные, и в этом взгляде не осталось ни сдержанности, ни контроля, ни дисциплины, только жар, только «здесь», только «сейчас».

Ее ноги обхватили меня крепче, и она подалась навстречу, запрокинув голову, мышцы живота напряглись, спина выгнулась, и звук, вырвавшийся из ее горла, низкий, хриплый, ни на что не похожий, прокатился по маленькой спальне как гром в горах.

Я уткнулся лицом в ее шею, вдыхая запах, пот, духи, что-то цветочное, кожа, живое тепло, и отпустил, и мир на секунду перестал существовать, остались только пульс, дыхание и бесконечная, оглушительная тишина, какая бывает только после.

Потом покой. Медленное возвращение. Ее голова на моем плече, волосы щекочут подбородок.

Ее ладонь лежит у меня на груди, поверх сердца, и я чувствую, как пульс замедляется под ее пальцами, мой и ее, почти одновременно, как два метронома, постепенно находящих общий темп. За окном Потомак, фонари, далекие огни Росслина. Занавеска колышется на ветру. Будильник «Уэстклокс» на тумбочке тикает мерно и неумолимо, отсчитывая минуты ночи.

Николь заснула первой. Дыхание стало ровным и глубоким, рука расслабилась, пальцы разжались на моей груди.

Я лежал и смотрел в потолок, белый, с тонкой трещиной от стены к лампе, и чувствовал что-то, чему не мог подобрать название. Не любовь, слишком рано для этого слова. Не привязанность, мы знакомы пару недель.

Скорее совпадение. Два человека, пришедшие из разных мест и обнаружившие, что их ритмы, дыхания, шага, молчания, звучат в одном темпе.

Где-то далеко простонала баржа на Потомаке. Николь шевельнулась во сне, прижалась теснее. Серебряная подковка на цепочке лежала в ямке у основания горла, поднималась и опускалась с каждым вдохом.

Я закрыл глаза и заснул.

В шесть утра меня разбудил звук.

Тихий, четкий, щелчок замка на ванной двери, шум воды в раковине, шорох одежды. Потом шаги босых ног, по линолеуму кухни. Звяканье посуды. Запах кофе, свежего, настоящего.

Николь появилась в дверях спальни. Уже одетая, темно-синий пиджак Секретной службы, белая блузка, юбка.

Волосы снова собраны в хвост. Лицо без косметики, умытое, сосредоточенное. Через двадцать минут она будет стоять в коридоре какого-нибудь правительственного здания, рука на кобуре, глаза на двери, профессиональная и непроницаемая, и никто из коллег не заметит ни одной перемены.

— Кофе на плите, — сказала она. — Чашки в шкафу слева. Молоко кончилось, есть только черный.

— Спасибо.

Она кивнула. Надела туфли, взяла сумочку со стула, проверила содержимое, удостоверение, ключи, что-то еще. Остановилась у двери, обернулась.

— Итан.

— Да?

— Не звони на этой неделе. Я позвоню сама.

И ушла. Дверь закрылась, замок щелкнул, шаги по лестнице, быстрые, легкие, стихли.

Я лежал на смятой постели, в тишине чужой квартиры, и смотрел на полоску утреннего света на потолке. За окном просыпался Вашингтон, первые машины на набережной, гудок баржи на Потомаке, далекий лай собаки в парке.

На тумбочке будильник «Уэстклокс» показывал шесть двенадцать. На плите стоял кофейник, горячий, полный, пахнущий так, что можно встать ради одного этого запаха.

Никаких обещаний. Никаких разговоров о следующем разе. «Не звони, я позвоню сама.» Николь Фарр пришла и ушла на тех же условиях, на каких живет, прямо, уверенно, без оглядки.

Я встал, сполоснул лицо холодной водой в ванной, налил кофе в чашку с надписью «Секретная служба США» на боку и вышел на маленький балкон, выходивший на Потомак. Утренний воздух свежий, чуть прохладный, с речным запахом. Небо чистое, голубое, без единого облака. Листья на деревьях вдоль набережной начинали желтеть, все-таки сентябрь, осень на подходе.

Я стоял на балконе чужой квартиры, пил чужой кофе из чужой чашки и чувствовал что-то похожее на легкость. Не радость, ведь радость предполагает причину. Легкость. Как после долгого бега, когда мышцы устали, а дыхание ровное, и мир вокруг прост и ясен, без лишних вопросов.

С балкона квартиры Николь я вернулся домой, на Дюпон-серкл, переоделся в рабочий костюм, белая рубашка, серые брюки, галстук, пиджак, начищенные ботинки, и к восьми сидел за столом в здании ФБР на Пенсильвания-авеню, с чашкой кофе из кофеварки «Мистер Коффи» в комнате отдыха и стопкой рапортов за неделю, накопившихся, пока я занимался Краузе.

В восемь пятнадцать дверь кабинета Томпсона открылась.

— Митчелл. Ко мне.

Знакомый маршрут: столы, перегородка, дверь, маленький кабинет с тремя телефонами, пепельницей, переполненной окурками сигар, и фотографией Томпсона с Гувером на стене: рукопожатие, темные костюмы, серьезные лица. Портрет уходящей эпохи, прибитый к стене гвоздем.

Томпсон сидел за столом, сигара в зубах, незажженная, сегодня понедельник, утро, жена, видимо, попросила не курить до обеда. Перед ним на столе лежала тонкая папка, бежевая, картонная, без грифа ФБР. На обложке наклейка, напечатанная на машинке: «Пирс и Партнерс. Частное расследование. Дело: Уэстон, Чарльз Э. Конфиденциально.»

— Садись, — сказал Томпсон. — Новое дело. Другой сорт.

Я сел. Томпсон подвинул папку ко мне, но не раскрыл, а начал излагать сам, коротко, по-томпсоновски, без лишних слов.

— Частный детектив Говард Пирс из агентства «Пирс и Партнерс», находится здесь, в Вашингтоне, на Кей-стрит. Серьезная контора, работает со страховыми компаниями и юридическими фирмами, не шарлатан. Пирс обратился к нам на прошлой неделе по запросу страховой «Провидент Лайф». — Томпсон взял сигару, покрутил в пальцах, положил обратно. — Лоббист Чарльз Уэстон, шестьдесят один год, умер три недели назад у себя дома в Кливленд-Парке от острой сердечной недостаточности. Обнаружен утром женой в постели, не дышит, без пульса. Скорая приехала через двенадцать минут, констатировала смерть. Вскрытие провел патологоанатом округа Колумбия, стандартная процедура, заключение: острая сердечная недостаточность, инфаркт миокарда. Токсикология по стандартной панели чисто. Ноль. Ни следа.

Я открыл папку. Три страницы рапорта Пирса, напечатанного на бланке агентства, голубой логотип, увеличительное стекло и весы правосудия, адрес и телефон внизу. Аккуратный текст, деловой стиль, без журналистских украшений.

К рапорту приложены: копия свидетельства о смерти, копия токсикологического протокола, список из тридцати позиций, против каждой пометка «отр.» или цифра в пределах нормы, копия страхового полиса «Провидент Лайф» на два миллиона долларов, бенефициар Маргарет Клэр Уэстон, супруга.

Два миллиона долларов. Внушительная сумма в семьдесят втором году, на эти деньги можно купить сорок домов в пригороде или жить безбедно до конца жизни, не работая ни одного дня.

— Пирс обратил внимание на два обстоятельства, — продолжал Томпсон. — Первое, вдова увеличила страховой полис мужа за шесть недель до смерти. С миллиона двухсот до двух миллионов. Объяснение «обновление покрытия в связи с возросшими расходами на содержание дома». Стандартная формулировка, не вызывающая вопросов. Но шесть недель интересный срок.