Ссыльный (СИ) - Уленгов Юрий

Не знаю, что там происходило наверху, но ясно было одно — если это нечто продолжит своё занятие, то изба сложится, а меня попросту завалит в погребе.

— Этого ещё не хватало, — пробормотал я, перехватил поудобнее штуцер и полез наверх.

Глава 25

Наверху стемнело. Закат догорел, пока я возился в подвале, и через дыры в крыше проглядывало тёмно-синее небо с первыми звёздами.

За стеной что-то ходило. Тяжело, грузно — пол вздрагивал от каждого шага, и горшки на полке позвякивали. Не утопец. Утопцы шаркают, волочат ноги. Это ступало уверенно, и шаги были редкие — шаг, пауза, шаг. Тварь не торопилась, словно знала, что деваться мне некуда.

Вжав приклад штуцера в плечо, я медленно двинулся к дверному проёму… и едва успел отскочить в сторону.

Дверь вынесло внутрь — целиком, с косяком, с кусками стены. Грохнуло так, что уцелевшая ставня отлетела и покатилась по полу. Следом в проём ударило, стена прогнулась, из пазов полезла пакля, и сверху посыпалась глина.

В проёме показалось нечто, рядом с которым мельник Авдей показался бы дворовой собачонкой.

Ростом сажени полторы, не меньше. Существо пригибалось, упираясь в притолоку и всё равно не помещалось. Башка неведомой твари была покрыта костяным гребнем — жёлтым, бугристым, ото лба до затылка, и толщиной в кулак. Под гребнем виднелись маленькие глубоко утопленные глаза. Не бельма — багровые, тлеющие, как угли, которые забыли затушить. Ручищи были толщиной с моё бедро, и на концах — когти, чёрные, загнутые, длиной с добрую ладонь. Мускулатура вздута, перекручена, будто тело росло быстрее, чем кожа, и та лопнула в нескольких местах, обнажив бурое мясо.

«Мрецы, что питаются от плоти живой обильно, силу набирают невиданную и вида становятся страшенного» — пронеслось в голове. Вот, стало быть, кто хрустел костями на поляне. Жрал всё, что забредало на остров, и жрал давно — годами, наверное. Олени, лисы, случайные бедолаги, которых занесло в болото. И отожрался… До вот такого вот. Да что ж это такое-то, а? Мельник мне казался большим, но этот…

Тварь увидела меня, разинула пасть и заревела. Рванулась с места — два коротких шага на мощных ногах — и с разгона впечаталось в проём.

Брёвна лопнули, стена выгнулась, тварь протиснулась в проём по плечи и застряла, молотя когтями, круша дерево и ворочаясь. Но стены держали.

Пока держали.

Я навёл штуцер на чудовище, тщательно прицелился и выстрелил. С пяти шагов, в лоб, под гребень. Я хорошо заучил: чтобы убить мертвяка, бить надо в голову. Однако этот решил преподнести мне сюрприз.

Пуля ударила в кость — и отлетела. Я видел отметину: белое на жёлтом, вмятина, и всё. Свинец расплющился, как об стенку. И это штуцерная-то пуля, которая кабану башку простреливает…

Ну ни хрена ж себе!

Тварь дёрнула башкой, заревела громче и ударила снова. Проём расширился на два бревна. Ещё удар — и вылетело ещё одно бревно. М-да. Надолго он так не задержится.

Вешая разряженный, ставший бесполезным штуцер на плечо, я случайно коснулся ладонью камня — и тот полыхнул. Зелёный свет ударил сквозь ткань, и тварь в проёме взбесилась — заревела так, что я оглох на секунду, и ломанулась вперёд, выворачивая брёвна, как спички.

Камень её бесил. Или манил. Не знаю уж точно, как на самом деле. А ещё я при этом ощутил мертвяка. Ясно, целиком, как будто головастика на ладони рассматривал. Дохлый мозг — тупой, злобный, огромный — но доступный. Без усилия, без крови из носа, без ломоты в висках. Убрал руку от камня — ощущение расплылось, пропало. Положил обратно — снова чётко. Ага. Вот, стало быть, зачем ты мне нужен…

Я потянулся к твари даром, не убирая руки с камня, и скомандовал ей убираться. Вот только не тут-то было. Яростно взревев, чудовище снова рванулось вперёд.

Изба скрипела, стонала, ходила ходуном. Стропила над головой прогнулись. Продольная балка — толстая, просевшая, державшая остатки крыши, что упиралась одним концом в стену, другим в печь, согнулась, опасно затрещав. Я огляделся по сторонам, увидел окно в дальнем конце сруба и понял, что нужно делать.

Просто потому, что больше ничего не оставалось.

Тварь снова взревела и ломанулась ко мне. Стена лопнула, проём разверзся, и эта туша ввалилась в горницу, сметая лавку, опрокидывая стол. Пол прогнулся, потолок треснул, вся изба заходила ходуном, а я подскочил к балке, упёрся плечом и ударил снизу — всем телом, как бьют в заклиненную дверь. Балка хрустнула, сдвинулась, отошла от стены…

И я побежал. Через горницу, к дальнему окну. Три шага, прыжок — плечом вперёд, прикрыв голову. Рама вылетела вместе со мной, я пролетел через кусты и покатился по траве.

За спиной ухнуло. Треск, грохот — и крыша сложилась, погребая под собой всё, что было внутри. Я откатился от стены, поднялся, стряхивая с себя щепу и труху, и посмотрел назад, ощущая ликование. Живой! Опять живой. А огромная тварь внутри — нет. Погребло, придавило балками, раздавило крышей…

Из-под завала донёсся рёв. А чудовищный удар разметал доски, часть обрушившейся крыши съехала набок, и в образовавшейся щели показалась когтистая лапа, которая скребла по брёвнам, выворачивая их, как морковку из грядки.

Ух чёрт…

Из руин вылетело бревно — целиком, сажени в две, — пролетело через поляну и воткнулось в землю. Над обломками показался костяной гребень. Тварь выбиралась, и выбиралась быстро.

Когда-то давно, прививая мне правильное и достойное воспитание, дядька Фома говаривал, цитируя какую-то из многочисленных книжек, которые возил с собой: «Лучший бой — тот, который не состоялся». Мне кажется, сейчас был как раз такой случай. И даже суровый мой дядька, прошедший не одну кампанию, будь на моём месте, не придумал бы ничего лучше, чем…

Бежать!

Я развернулся и опрометью бросился прочь — через поляну, через одичавший сад, через сломанный забор, к тропинке, к лесу. За спиной ревело и трещало, и от этого бежалось удивительно быстро.

Только бы добежать до болота, только бы успеть…

Лес промелькнул полосой тёмных стволов — я нёсся по тропинке, не разбирая дороги, хлеща себя по лицу ветками и перепрыгивая корни. За спиной трещало, ломалось, и земля вздрагивала от тяжёлых шагов. Тварь не отставала. Деревья, через которые я продирался с трудом, она проламывала, не замечая.

Берег. Болото. Слега лежала там, где я её бросил, — на траве, у самой воды. Подхватил на бегу, перепрыгнул на ближайшую кочку, оттолкнулся, прыгнул на следующую. Кочка — слега — прыжок. Тот самый ритм, который я ненавидел час назад, — теперь он мог спасти мне жизнь.

Отдалившись от берега шагов на двадцать, я обернулся.

Тварь стояла на краю, у самой кромки воды. Громадная, чёрная на фоне тёмного леса, — только гребень поблёскивал в звёздном свете. Стояла и смотрела прямо на меня. Багровые глаза горели, когти скребли по корням, но в воду она лезть не спешила. Перетаптывалась, рыла землю передней лапой, как бык перед атакой, но не шла. Болото ей не нравилось. Мертвяки воду не любят — это я давно заметил. Утопцы, которых я сегодня встретил впервые в жизни, были, видать, исключением из правила.

— Ну чего стоишь? — крикнул я, перепрыгивая на следующую кочку. Тварь дёрнулась на голос, качнулась вперёд — и отступила. — Иди сюда! Чего боишься?

Тварь издала рёв. Долгий, злобный, от которого по воде пошла рябь. Но не сделала ни шагу.

Ещё прыжок, ещё кочка. В голове моей созрел план. Развернувшись, я полез за пазуху, нашарил цепь — и вытянул камень наружу. В темноте тот засветился, и тварь на берегу его заметила. Башка дёрнулась, глаза впились в зелёный огонёк, и по всему раздувшемуся телу прошла судорога.

— Ты ведь вот это хочешь, а? Ну так иди и возьми!

Тварь заревела — и бросилась в воду.

Ой.

Кажется, я немного недооценил прыть монстра. Тварь двигалась по болоту не как мертвяк — не шаркала, не вязла. Она прыгала. Огромными скачками, отталкиваясь от кочек задними лапами и приземляясь на передние, как чудовищная лягушка, — и кочки под ней расплющивались, а вода разлеталась фонтанами брызг. Расстояние между нами сокращалось так быстро, что у меня похолодело в животе.