Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил

Только статистик не стоял в тот момент рядом с синеющим мужиком, у которого язык запал в горло.

— Пока метод не будет испытан на сотне подопытных животных с точными замерами газового состава крови до, во время и после процедуры, — продолжал Орлов, — пускать его в клиники, это антинаучная авантюра. Я говорю это без желания обидеть авторов. Но наука требует доказательств, а не предположений.

Я посмотрел на Беликова. Он едва заметно качнул головой: говори.

— Чтобы собрать такую статистику, — сказал я, — в нашей лечебнице уйдут годы. У нас нет физиологической лаборатории, нет оборудования для газоанализа, нет штата для проведения серийных опытов. Мы городская больница для бедных, а не институт.

— Это трудности, — сказал Орлов. — Но наука устроена именно так. И это трудности ваши, то есть трудности разработчиков метода.

— Нет. Это трудности тех людей, которые за эти годы задохнутся, потому что рядом с ними не окажется человека, знающего этот прием. Каждый из них мог бы быть спасен за пятнадцать секунд. Одним движением рук. Без оборудования, без лаборатории, без статистики. Но он умрет, потому что мы ждем сотого опыта на собаке, — ответил я.

В зале стало тихо. Савельев смотрел на меня из-под тяжелых век. Фон Зандер брезгливо поджал губы. Щеглов барабанил пальцами по столу. Орлов записывал что-то в своих бумагах. Тихвинский снова рассматривал свои руки.

Савельев откашлялся.

— Благодарю вас, господа. Комиссия выслушала ваши пояснения. Мы примем решение в ближайшее время и сообщим авторам метода в установленном порядке.

Это было все. Заседание закончилось. Савельев поднялся, за ним встали остальные. Фон Зандер вышел первым, даже не взглянув в нашу сторону. Щеглов кивнул нам, скорее из вежливости. Орлов прошел мимо, ничего не говоря. Тихвинский задержался, посмотрел на меня, на сверток с трубками, потом молча пожал руку Беликову и ушел.

Мы остались в пустом зале. Пирогов смотрел со стены. Боткин рядом с ним, тоже смотрел.

— Ну, — сказал Беликов, надевая пальто. — Могло быть и хуже.

Веденский молчал. Лицо у него было серое.

— Тихвинский помог больше, чем мы могли ожидать, — произнес я.

— Тихвинский, это один голос из пяти, — ответил Беликов. — Савельев, возможно, два. Но нам нужно по меньшей мере три.

Он застегнул пальто, подхватил портфель.

— Ладно. Поехали. Больные ждут.

Мы вышли из академии в серый петербургский день. Веденский поднял воротник.

p.s. Прохудившиеся мундиры «свадебных генералов» означают то, что на объявление неожиданно прорвалась суровая правда жизни. Художнику объявлен строгий выговор.

Глава 22

Обратно ехали молча.

Беликов сидел на передней скамье пролетки, прямой, с неподвижным лицом, и смотрел куда-то поверх крыш. Веденский забился в угол, зажав руки между колен.

Комиссия не вынесла решения. Формально это не было отказом. По существу, каждый из нас понимал, что это не самый хороший признак.

Орлов говорил дольше всех. Два случая, сказал он. Два. Один человек и одна собака.

Тихвинский честно пытался нас вытянуть. Он проверил прием на трех покойниках и подтвердил, что просвет гортани открывается. Это было единственное, что можно было считать победой. Но Орлов, получается, отмахнулся: мертвые ткани, мертвые мышцы, и кто знает, как поведет себя живой организм.

Пролетка свернула к больнице.

— Пусть думают, — подвел итог Беликов общему молчанию.

Веденский молчал. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее. Ничего подходящего не нашлось.

Пролетка подъехала к больничным воротам.

У крыльца стояли двое. Я увидел фельдшера Мохова. Рядом с ним переминался с ноги на ногу какой-то незнакомый мужик в расстегнутом сюртуке. Мохов увидел нашу пролетку и побежал навстречу.

— Александр Павлович! Слава богу!

Беликов соскочил на булыжник, не дожидаясь, пока извозчик остановится.

— Что случилось?

— Вот, — Мохов ткнул пальцем в незнакомого мужика. — С водопроводной станции. Говорит, угорели. Секунду назад подошел, и вы вернулись.

Мужик шагнул к нам. Он был невысокий, плотный, с обветренным красным лицом и коротко стриженными волосами. Руки у него тряслись.

— Ярцев, — выговорил он хрипло. — Игнат Ярцев, фельдшер Главной водопроводной станции. Тут рядом, на Шпалерной. Господа, ради бога…

— Ближе к делу, — сказал я.

— Угорели! В котельной задвижку рано закрыли. Пятеро истопников в зольнике полегли! Вытащили во двор, а они черные все, как чугун. Я один, я не знаю что делать… везти в больницу — пока положим, больше времени потеряем, и их так просто не отвезешь, держать надо, и чтоб не вывалились, и чтоб шеи не изогнулись, а то ведь окончательно задохнутся, да и повозок нет….

— Дышат? — спросил Беликов.

— Еле-еле. Двое вообще не шевелятся.

На пороге появились еще двое фельдшеров.

Беликов повернулся ко мне. Я уже все понял.

— Берем трубки, — сказал я вышедшим — И еще шприц Праваца и камфорное масло, роторасширители, нашатырный спирт, набор для кровопускания и физраствор. И зовите Кулагина с Лебедевым.

Камфора была главным оружием реанимации того времени. Введенная подкожно, она стимулирует слабеющее сердце и дыхательный центр.

Винтовой роторасширитель Гейстера — без него мы можем не обойтись. При глубокой коме мышцы расслаблены и язык западает. Но в переходной стадии гипоксии у человека иногда возникает тризм — жесточайший спазм жевательных мышц. Челюсти сжимаются так, что их не разжать руками.

Аммиак — простое, но эффективное средство. Резкий запах нашатыря бьет по окончаниям тройничного нерва и рефлекторно заставляет пациента сделать глубокий вдох (что нам и нужно). В самых тяжелых случаях (когда кровь уже вишневая и перенасыщена угарным газом) можно сделать венесекцию, выпустить отравленную кровь и тут же влить в вену поллитра теплого физиологического (изотонического) раствора, чтобы разбавить яд и спасти мозг.

Фельдшера кинулись в здание. Через минуту они уже бежали обратно со всем набором, в который, хм, были включены и Кулагин с Лебедевым, выскочившие следом.

Мы, оставив большую часть фельдшеров на хозяйстве, погрузились в повозку.

Тут рядом. Три минуты бегом, а на лошади еще быстрее.

Ворота Главной водопроводной станции выходили на Шпалерную, в квартале от нашей больницы. Я бывал здесь только снаружи, видел массивный фасад из красного кирпича и торчащую из-за него трубу. Фельдшер провел нас через проходную, мимо перепуганного сторожа, и дальше, через длинный двор, к приземистому зданию котельной.

Их уже вынесли наружу. Пятеро мужчин лежали в ряд на брусчатке, в рабочей одежде и фартуках, перемазанных сажей. Вокруг суетилось пять рабочих, не зная, что делать. Один поливал лицо крайнему водой. Другой бил по щекам.

Угарный газ связывает гемоглобин, образуя карбоксигемоглобин, и кожа приобретает характерный вишнево-красный оттенок. Но эти люди были черные от угольной пыли и сажи, и разглядеть под ней что-либо было невозможно.

Я присел на корточки над первым. Мужик лет сорока, грудная клетка поднимается, но редко, раз в десять-двенадцать секунд. Зрачки узкие. Пульс нитевидный, частый.

— Этот дышит, — сказал я и перешел ко второму.

Второй тоже дышал, но хрипло, с присвистом. Третий лежал на спине с запрокинутой головой и булькающим звуком в горле. Я перевернул его на бок, подложил ему под голову свернутый фартук, и бульканье прекратилось. Рвотные массы потекли на брусчатку.

Четвертый и пятый не дышали.

— Веденский, берите четвертого! Тройной прием, трубку в глотку, дышите за него. Остальные — берите других!

Никто не спорил. Не было времени вспоминать, кто тут главный. Веденский уже стоял на коленях перед четвертым, запрокидывая ему голову.