Июнь 1941 года. Книга 2 (СИ) - Махров Алексей

У входа в блиндаж комдива стояли двое бойцов нашей роты. Они молча откинули плащ–палатку и пропустили внутрь. Лейтенант Метёлкин встретил сразу за порогом. «Ванечка» выглядел ещё более усталым, чем днём, но форма сидела на нём всё так же аккуратно, а ремешок планшета висел ровно параллельно ремешку портупеи, будто лейтенант в этом хаосе отвечал не только за делопроизводство, но и за остатки разумного порядка.

— Сержант Зимин, красноармеец Сошников прибыли по вызову комдива, товарищ лейтенант, — доложил Зимин.

Метёлкин кивнул и, как мне показалось, на секунду задержал на нас взгляд с обычной смесью штабного превосходства и скрытого любопытства.

— Генерал ждёт. Ведите себя по существу, лишнего не говорите. Обстановка сложная.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал Зимин с такой искренней вежливостью, что я едва удержался от усмешки. — А мы–то думали, что обстановка у нас лёгкая, праздничная.

Ванечка поджал губы.

— Сержант, сейчас не время для шуточек.

— Вот именно, — сказал Зимин и прошёл мимо него.

В блиндаже Недвигина стало темнее и теснее, чем днём, хотя помещение не изменилось. Просто ночь давила снаружи, а внутри всё казалось собранным вокруг стола с картой и одинокой карбидной лампой. Лампа шипела, давая белёсый, резкий свет, от которого лица людей выглядели жёстче. На столе лежала карта. Рядом стоял начальник штаба — сухой, узколицый полковник, с воспалёнными глазами, в гимнастёрке, на которой пыль легла уже вторым слоем. Недвигин оперся ладонями о столешницу, и смотрел на карту так, словно хотел прожечь её взглядом насквозь. И увидеть настоящую землю: дороги, болота, свои и вражеские позиции, мосты, обозы, артиллерию.

— Прибыли, товарищ генерал, — сказал Зимин.

Недвигин поднял голову. В глазах у него не было ни прежнего удивления, ни той короткой человеческой радости, с которой он встретил нас днём. Теперь перед нами снова стоял командир дивизии. Человек, которому за ближайшие часы нужно было вывести из ловушки всё, что ещё могло идти, ехать, стрелять и дышать.

— Решение принято, — сказал генерал без предисловий. — Прорываемся.

Он произнёс это спокойно, но слово будто рвануло в блиндаже, словно граната. Даже начальник штаба, который явно уже знал решение, зябко передернул плечами. Я смотрел на карту и чувствовал, как внутри, вместо усталости, просыпается холодное рабочее спокойствие. Прорыв — это все–таки не отступление. Это драка.

Недвигин выпрямился.

— Пойдём тремя группами. Две группы — пешком через лес. Большая часть личного состава со своим оружием и минимумом груза. Но у нас много тяжелораненых. Нести их на руках можно, но бессмысленно: не донесём. До первой серьёзной трясины, до первого налёта, до первой немецкой засады. Поэтому появилось предложение: слить топливо в несколько грузовиков, погрузить в них раненых и прорываться по дорогам.

Он говорил ровным голосом, словно о чем–то до жути банальном, вроде воскресного похода в кино.

— Артиллерию, которая осталась, а это меньше половины, уничтожаем, — продолжил Недвигин. — Орудия без лошадей, без тягачей и почти без снарядов. Через лес их не протащить. И немцам оставлять нельзя. Но перед этим из всех наличных стволов можно сделать ровно три залпа. Три, сынки. Больше снарядов нет. Эти три залпа должны расчистить дорогу третьей группе.

Зимин шумно выдохнул сквозь зубы.

— Значит, третья группа с ранеными будет выходить с боем?

— Так точно, — по «старорежимному» ответил Недвигин. — И я поведу её лично. Раненых не брошу.

Начальник штаба посмотрел на генерала, но ничего не сказал. Наверное, этот разговор они уже вели. Наверное, он приводил все правильные штабные доводы: командиру дивизии нельзя идти в самой рискующей группе, управление надо сохранить, прорыв третьей колонны может сорваться, связь будет потеряна, нужны заместители, нужен порядок. И, наверное, Недвигин уже ответил. А сейчас повторять было бесполезно.

Генерал подошёл к карте и ткнул пальцем в точку на шоссе севернее Малориты.

— Вот здесь отмечен поворот на просёлок. Это по нему вы добрались до Пинска. Правильно?

Зимин сделал шаг ближе, наклонился над картой. Я встал рядом, всматриваясь в линии дорог, отмеченные карандашные пометки, пятна лесов, тонкие «штрихи» болотистых участков. При свете карбидной лампы карта казалась живой кожей, на которой уже проступили синяки.

— Да, товарищ генерал, — сказал Зимин. — Мы вернулись по шоссе от моста, и свернули на эту грунтовку. Она идёт через леса до Клёнников, и дальше до самого Пинска.

— Место поворота ты запомнил? — спросил Недвигин.

— Конечно, товарищ генерал, — ответил Зимин. — Даже в темноте найду. Там такой ельник приметный. Не промахнусь.

Недвигин провёл пальцем по карте.

— Шоссе перекрыто немцами. Но, конечно же, не на всём протяжении. А только непосредственно у наших фланговых позиций. Какие–то посты, скорее всего, стоят и дальше, но вряд ли многочисленные. Удара в этом направлении, на Кобрин, они точно не ожидают. Наверняка думают, что если мы и пойдём на прорыв, то на восток, через леса. Или будем сидеть в обороне до последнего патрона. На север, вдоль занятого ими шоссе, нормальный командир не полезет.

— А ненормальный полезет, — тихо сказал Зимин.

Недвигин впервые за весь разговор улыбнулся.

— Именно. Ненормальный, у которого осталось три залпа артиллерии, несколько грузовиков с ранеными и разведчики, уже прошедшие эту дорогу. Значит, чтобы попасть на просёлок, нам нужно прорваться через их позиции и проехать пять–шесть километров по шоссе до поворота. А дальше мы будем в безопасности?

Он задал вопрос прямо, глядя на нас обоих. В таких случаях очень хочется соврать. Сказать: да, товарищ генерал, дальше чисто. Сказать: мы проскочим. Сказать: немцев там нет. Сказать то, что даст людям надежду, а командиру — лишнюю уверенность. Но на войне ложная уверенность убивает быстрее пули.

— Нет, товарищ генерал, — сказал я. — На том просёлке тоже немцы. Мы видели их колонну: танки, артиллерия, пехота. Они прошли в сторону Клёнников. Это единственное место на той дороге, где можно закрепиться и перекрыть проезд. Там мост через ручей, холм, с которого простреливаются все окрестности. Если они встали там и закрепились — придётся штурмовать.

— Танки? — переспросил начальник штаба.

— Мы видели в колонне четыре танка, до роты пехоты и батарею легких гаубиц, — ответил я.

Недвигин молча смотрел на карту и думал. Я видел, как его палец медленно двигается от западного края обороны к северо–востоку, потом возвращается к шоссе, потом к повороту на просёлок, к лесным участкам, к Клённикам. Он считал не километры даже. Он считал людей. Сколько дойдёт лесом. Сколько уедет на грузовиках. Сколько ляжет на шоссе. Насколько точно сработает артиллерия. Сколько минут немцы будут приходить в себя после первых залпов. Сколько времени понадобится, чтобы вывести на шоссе грузовики с ранеными. И сколько останется до того момента, когда немецкие клещи сомкнутся окончательно.

— Значит, будем прорываться, — сказал он наконец. — Вы, парни, пойдёте в авангарде. Вместе с остатками разведроты. Дорогу уже хорошо изучили, не заблудитесь.

Зимин вытянулся.

— Есть, товарищ генерал.

Я тоже выпрямился, но промолчать не смог и добавил.

— Товарищ генерал, есть предложение.

Недвигин повернул ко мне голову. В его взгляде не было раздражения. Скорее интерес: ну, давай, боец, удиви меня.

— Говори, Сошников.

— На этом просёлке мы припрятали трофейные броневик и грузовик. Полностью исправные, заправленные. «Sd.Kfz. 221» и «Опель–Блиц», — сказал я. — Если мы доберемся до них и вернем на дорогу, то у авангарда появится дополнительный шанс — будем ехать впереди и изображать немцев. При любом контакте с противником неразбериха с опознанием даст нам несколько секунд форы. Не много, но иногда и этого хватает.

Начальник штаба нахмурился.

— Ехать впереди колонны на немецкой технике — риск получить «горячий привет» от своих.