Полночь давно минула.
Торжества по поводу дня рождения императрицы плавно перешли в тихую и вполне себе обычную пьянку малыми компаниями, размазанные тонким слоем по всему Гатчинскому дворцу. Кто-то даже поперся на улицу в весьма прохладную погоду. Жарко от алкоголя стало.
В общем, все было как обычно.
Красивый фасад быстро пошел волнами и обрушился, обнажая людей. Простых людей, пусть и с космическим самомнением.
Мария Федоровна уединилась уже часа два как. Болела голова. Накурили. Она боялась сквозняков в такую погоду, из-за чего в этой духоте ей плохо и стало.
Ушла к себе.
В одну из комнат. Не в спальню. В самую тихую.
Только села и тут стук в дверь.
— Кто там?
— Мама, ты не спишь? — спросил Ники, входя.
— Проходи мой мальчик, — произнесла Мария Федоровна устало и указывая ему на кресло. — Ты что-то хотел?
Цесаревич послушался, прошел и сел там, где она повелела. Чуть помедлил, явно собираясь с мыслями. И подавшись вперед, произнес:
— Я хочу поговорить о Жорже.
— Говори, — бесцветно произнесла она, поведя плечом.
— Я не понимаю его, мама. Совсем. Он стал… чужим. Он… сегодня утром, до начала торжеств, мы говорили с ним. И я немало удивился тому, что он был крайне недоволен тем, что нужно отвлекаться от дел и уделять время семье. «День насмарку». А потом… а потом он сказал то, что никак не отпустит меня до сих пор. Он заявил, что «Всегда тихо только в могиле». Разве так можно? Разве не в тишине и покое благодать Божия?
Мария Федоровна молчала.
Ей хотелось бросить в сына подушку или что потяжелей. Ведь он заявился к ней именно сейчас, когда ее голова трещала, и начал морочить голову. Ники же продолжал.
— Это страшно, мама. В нем нет ни смирения, ни почтения. Одна злость. Одна гордыня. Он и с дядей Лешей едва не поругался, и с дядей Володей играет в какие-то непонятный, опасные игры. А эти его выходки в столице? Эти стычки с бандитами, провокации, стрельбы, скандальные интервью, еще более скандальные романы… Мне страшно, мама. Он меня пугает. Мне кажется, что брата там, на Кавказе, словно бы бес какой укусил! Будто его подменили!
Он перевел дух и посмотрел на мать с отчаянной надежной в глазах.
— Ты закончил? — тихо спросил Мария Федоровна, потирая виски.
— Да. Тебе плохо? Мама, мне позвать медика?
— Просто говори тиши.
— Голова болит?
— Да. Сынок… Я не могу тебя успокоить. Наш Жорж остался на Кавказе умирать. Он посчитал себя брошенным всеми. Он посчитал себя слабым и ничтожным, из-за того, что уступил медикам и вернулся. Он… он не изменился, сынок. Он просто плюнул на условности и позволил себе быть тем, кем он всегда и являлся, просто держал себя в руках, блюдя приличия.
— И все? — удивился Ники.
— А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что он умер, погулял по преисподней и вернулся на бренную землю?
— Нет, но…
— Что, но? Ты называешь это его состояние злобой и бесовством, но на самом деле это любовь.
— Любовь? — еще больше удивился цесаревич. — Разве любовь бывает настолько похожа на ненависть ко всему, что нам дорого?
— А что нам дорого, милый? — вдруг резко и с непривычной сталью в голосе спросила Мария Федоровна.
— Мама…
— Твой отец — великий и сильный человек, но он устал. — перебила его Дагмара. — Положа руку на сердце он никогда и не рвался управлять державой и жить ей, как тот же Петр Великий. А документы, которые ему приносят на подпись, сынок… он ведь их даже не читает. Я их читаю, брат Владимир читает и многие иные. Ему же их приносят сразу в папочках с заготовленными резолюциями.
— Никто бы не успел столько прочитать!
— В этом и коллапс, сынок. С одной стороны, твой отец самодержец, что пытается держать все в своих руках. А с другой стороны… хм… он, в сущности, ничего не держит. Да и не стремится. Ему нравится текущее положение дел, при котором он делает вид, что правит, а двор притворяется, будто бы подчиняется ему.
— Ты так раньше не говорила, — опешил Ники.
— Я и сейчас ничего не говорила, — грустно улыбнулась Мария Федоровна. — Тебе послышалось.
— Что? — еще сильнее опешил Николай Александрович.
— Жорж же… знаешь, когда я приехала к нему в Аббас-Тумани, он встретил меня не с сыновьей покорностью, а с холодным вызовом. Он сказал, что хочет навсегда уехать в Америку, лишь бы не быть «лишним человеком» в нашей семье. И он не шутил. Он, я думаю, до сих пор хочет взять эту свою дикарку, эту Медею, и исчезнуть. Потому что он не видит себе место в этом мире, которые мы с таким рвением оберегаем. И который на самом деле уже прогнил насквозь.
— Мама, не говори так!
— Почему? — грустно улыбнулась она, а на ее глазах сверкнула влага, которая, впрочем, в слезу не переходила. — Только через общение с ним я осознала, что наша держава… наша семья стоит на пороге того ужаса, который пережили Бурбоны. И Жорж уверен, что если французы, устроившие масштабный бунт, отрезали головы только королю с королевой, то наши ухари вырежут под корень всех членов августейшей фамилии. Каждого, кто хоть капельку будет угрожать реставрацией монархии.
— И ты с ним согласна?
— Он весьма убедителен. Впрочем, сам он по этому поводу совсем не переживает. И прямо говорит о том, что династия прогнила и потеряла хватку. И что ее не жаль, а он достаточно хорошо стреляет, чтобы уйти. И больше тревожится не за нас всех, а за народ, который из-за упадка династии пострадает сильнее всего…
— Скажи на милость… — буркнул Ники, не веря своим ушам.
— Ты думаешь, он стал жесток? Да, стал. Мы с твоим отцом пытались быть правильными и добрыми. Мы запретили даже думать о том, чтобы преследовать воров и предателей в высоких чинах. И что в итоге?
— Стабильность? — осторожно спросил Николай Александрович.
— Или паралич? — холодно и жестко спросила мама. — Да, страна развивается. Строятся заводы, дороги, растет производство, но… мы все больше перестаем принадлежать себе. Да, Великий Сибирский путь дает какую-то надежду. Если мы его построим, если выйдем на рынки Китая, то шанс есть. Но… война там неизбежна. Нам в Персии ударили по рукам и в землях Туркестана. Сдерживая. А тут такой лакомый кусочек… неужели ты думаешь, что Англия, Франция и Германия не предпримут все, для того чтобы не дать нам его откусить? И они делают. Уже сейчас. И то ли еще будет.
Ники промолчал.
— Жорж же, сынок… я впервые увидела в нем человека, который не боится запачкать руки ради интересов династии и России.
— Запачкать руки? Мама, это же ужасно! Есть же закон и обычай.
— Сынок, для опытного бюрократа закон, что броня. Жорж же считает, будто бить надо не по закону, а по лицу. Грубо. Можно легко увлечься. И Ники, послушай меня внимательно, сейчас я тебе скажу самое важное. Я люблю вас обоих. Но вы — разные. Ты рожден, чтобы править. Ты — молитвенник, ты — хранитель традиций, ты — тот, кто будет освящать престол своим благочестием. И Господь в своей бесконечной мудрости, послал тебе брата, который не боится крови, грязи и ненависти. Который может за тебя сделать ту работу, к который бы ты побрезговал даже приблизиться.
— Получается, что он как дядя Владимир?
— Своего рода, — улыбнулась Мария Федоровна. — Своего рода. Хотя я бы сама сравнила его с Бисмарком.
— Это меня почему-то совсем не утешает, — покачал головой Николай.
— Это нормально. — кивнула мама. — Только прошу тебя, не слушай тех, кто будет нашептывать тебе, что он опасный безумец. Каждый раз смотри на говорящего и пытайся понять — зачем он тебе это говорит. Какой у него в этом личный интерес? Каких доходов его лишил Жорж или может лишить…
Николай Александрович медленно и нехотя кивнул. Ему совершенно не понравился этот разговор и то, что сказала мама. Особенно в отношении отца. Для него он был монументом, чем-то бесконечно величественным. Если же послушать ее, то…
Ужас, просто ужас…
