Режим бога. Возвращение Красной Звезды (СИ) - Вязовский Алексей

— Я могу её увидеть?

— Она спит. После обеда можно коротко с ней повидаться.

Розенблат поднялся, ещё раз пожал мне руку — крепко, по-человечески, — пообещал, что будет вести её лично, мы попрощались.

Я вернулся в общий зал, подошел к стойке регистратуры. Попросил позвонить. Молодая медсестра, тоже узнав меня, тот же выставила на столешницу телефон. И я набрал Майклу. Нет, а кому еще?

Долгие гудки, потом сонный голос продюсера.

— Гор. Слушаю

— Майкл, это Селезнев

— Да, Виктор. Что-то случилось?

— Извини, что разбудил…

Я объяснил ему всё. Что ночью у Мизуки открылось кровотечение, что мы в Lenox Hill, что ребёнок, слава богу, жив, но дело серьёзное — угроза прерывания, гематома, что ей предписан строгий постельный режим на много недель, может, на полгода, до конца беременности. И что лететь ей теперь обратно домой в Японию нельзя ни в коем случае. Что она остаётся здесь, в Нью-Йорке, надолго. И что мне нужна — я так и сказал — самая лучшая палата в этом госпитале. Отдельная, тихая, со всем уходом, какой только есть. На полгода вперёд. Сколько бы это ни стоило. Я выпишу чек в банке Амброзиано на любую сумму.

Майкл проснулся окончательно где-то к середине моего монолога. И, надо отдать ему должное, не задал ни одного лишнего вопроса — ни про газеты, ни про репутацию, ни про то, как это всё будет выглядеть. Сказал только, что всё устроит сам, мне светиться рядом пока не надо. Что у него в этом городе нужные связи, что к утру у Мизуки будет лучшая палата, лучшие врачи, отдельная сиделка. Чтобы я о деньгах даже не думал, разберёмся потом. И чтобы я, главное, перестал так себя накручивать. «Витя, послушай меня. Ничего критического не случилось. Ребёнок жив, она жива, всё остальное решаемо. Как говорят евреи, “спасибо Господи, что взял деньгами”. Я всё решу. Ты только не волнуйся так, слышишь?»

Я повесил трубку и постоял, привалившись лбом к холодному металлу автомата.

Ничего критического не случилось. Может, и так, Майкл. Может, и так.

Глава 26

Всю следующую неделю я метался по Нью-Йорку, как борзая на гону. Подписал рекламные контракты с модными домами Армани и Кельвина Кляйна, дал полдюжины интервью в СМИ - журналисты раскопали историю с автобусом, поднялась волна. Потом перерезал ленточку в фирменном магазине SONY — вспышки так били в глаза, долго не мог промограться. Город сжимал меня в кулаке и тряс, как погремушку, а я только успевал перебирать ногами, чтобы не упасть.

Финальной точкой стала встреча съёмочной группы «Крепкого орешка». Там я наконец увидел вживую Дольфа Лундгрена — здоровенный, под метр девяносто три, белобрысый швед с лицом, будто высеченным из льдины, и неожиданно мягкими, интеллигентными манерами — всё-таки химик-инженер, не только кулаки. Мы ещё раз прошлись по сценарию, проговорили амплуа: Дольф — злодей, Жан-Клод — я, Годунова я всё-таки решил пристроить к этой компании террористом. Один раз получилось, получится и второй. Лукас был доволен, Гор потирал руки, считая будущую кассу. Дело двигалось.

Не забывал я и про тренировки с Пончо. Крайняя состоялась 10 октября. Переодевшись и размявшись, я поинтересовался у тренера, чем мы будем заниматься.

— Твоя сила, как боксера — это скорость и взрывной, нокаутирующий удар.

В одной руке Пончо держал длинный гибкий прут, в другой — позвякивал чем-то мелким. Разжал кулак: на широкой ладони лежал четвертак.

— Держи руку, — велел он и положил монету мне на тыльную сторону кулака, у самых костяшек. — Бьёшь джеб, и той же рукой ловишь её в воздухе, пока падает. Не поймал — должен мне доллар. Поймал — я тебе цент. Невыгодная для тебя математика, Виктор, так что старайся.

Я фыркнул — детская забава. И тут же промахнулся четыре раза подряд, шаря пальцами по пустому воздуху, пока монетка весело звякала об пол. Панчо ухмылялся и подбирал её, не говоря ни слова. На пятый раз я понял фокус: дело не в том, чтобы ударить сильно, а в том, чтобы рука стартовала и возвращалась как хлыст — раньше, чем монета успеет упасть. Кулак выбросило, втянуло обратно, и четвертак влип мне в ладонь, тёплый и гладкий. «Ха!» — вырвалось у меня. Панчо только кивнул: «Вот теперь это удар, а не привет тётушке».

А когда монетка стала послушной, в дело пошёл прут. Панчо принялся расхаживать вокруг меня и хлестать — не сильно, но обидно, по плечам, по бёдрам, целя в корпус. От замахов надо было уходить нырком или уклоном, а в короткие паузы — успевать всадить прямой в подставленную им лапу. Прозевал движение — и тонкая лоза с противным свистом жалила по лопатке, оставляя горящую полосу. Я зашипел, отскочил, поймал ритм его руки — и наконец нырнул под свист вовремя, выскочил с другой стороны и впечатал кулак в лапу так, что Панчо крякнул.

К концу тренировки Панчо гонял меня прутом уже без всякой жалости, в полную скорость, а я вдруг поймал тот самый поток, о котором он талдычил, — когда не думаешь, а просто чувствуешь. Поднырнул под свист, ушёл с линии, и пока лоза резала пустоту там, где только что была моя голова, выбросил не джем, а сразу двойку в лапу. Панчо замер. Опустил прут. Долго смотрел на меня, потом медленно, уважительно покачал головой:

— Ну, Виктор, кажется, я тебя больше ничему не научу.

Мы помылись, переоделись, и пошли к выходу. Я первым, нашаривая в кармане связку ключей. У самых дверей, там, где на солнце поблёскивала новенькая чёрная «бэха» M1, я как бы невзначай разжал пальцы — ключи звякнули об асфальт. Панчо шёл следом.

— Ой, — я наклонился у самого бампера машины. — Панчо, у тебя тут что-то упало.

— Не моё, — буркнул он. — У меня в карманах сквозняк гуляет.

— Да твоё, твоё! — Я подобрал связку с увесистым брелком, повертел её. — Смотри-ка. По-моему, как раз подходят.

И, прежде чем он успел что-то сказать, ткнул ключом в дверь чёрной красавицы. Замок мягко щёлкнул, фары мигнули, дверца послушно открылась. Я обернулся к Панчо и протянул ему ключи на раскрытой ладони — как тот самый четвертак.

Панчо стоял как громом поражённый. Перевёл взгляд с машины на меня, потом снова на машину, и его обветренное, видавшее все ринги мира лицо вдруг сделалось беспомощным, мальчишеским.

— Это… она моя?! — выдавил он. — Но это целое состояние!

— Помощник моего продюсера оформил всё ещё вчера, бумаги в бардачке, — улыбнулся я. — Это мой подарок тебе, Панчо. За куриные яйца под пятками, за этот твой чёртов прут, за всё, что ты в меня вколотил. Я ведь без тебя и половины не смог бы. Бери, не спорь, и не вздумай отказываться — я обижусь. Самая последняя модель, М1, 6-цилиндров, 3,5 литра. Кожаные салон, разгоняется до 100 за Всего 5,6 секунды. А знаешь, как она ревет на скорости? Если снимешь глушитель, все дружки обделаются!

Пончо шагнул и сгрёб меня в охапку так, что у меня хрустнули рёбра, — а я-то думал, что после спарринга меня уже ничем не удивишь. Тискал, хлопал по спине своей пудовой ладонью, бормотал что-то невнятное, и в уголках его глаз подозрительно заблестело, хотя он ни за что бы в этом не признался.

— Ах ты ж… — он отстранился, держа меня за плечи, и встряхнул. — Слушай меня, Витя. Ты привезёшь мне с Олимпиады золото. Слышишь? Золото, не меньше! Порхай как пчела, жаль как пчела, и положи их всех — за себя, за меня и за эту красавицу. Договорились?

— Договорились, тренер, — засмеялся я. — Золото так золото.

Но всё это — контракты, обложки, бэхи, ленточки — было лишь оболочкой моих дней. Сердцевиной стали другие часы. Каждый день, выкроив окно между делами, иногда поздним вечером, иногда на рассвете, я ехал в Lenox Hill. К ней.

Палату Майкл устроил по высшему разряду — отдельная, угловая, с большими окнами на тихий зелёный сквер, с мягким светом, с креслом для посетителя, в котором я просиживал, бывало, до глубокой ночи. Конфиденциальность полная: для персонала Мизуки проходила под чужим именем, ни одна газета так ничего и не пронюхала. Доктор Розенблат вёл её сам, как и обещал. Кровотечение давно остановилось, она окрепла, порозовела, набрала немного веса — её наконец-то начали нормально кормить, ставили капельницы, железо, витамины. Внешне всё шло на поправку.