Грибник или партизан поневоле (СИ) - Берг Александр Анатольевич

Когда группа Ильина вернулась за линию фронта и выложила на стол комдива рапорт с фотографиями и описанием увиденного, в штабе дивизии установилось ошеломленное молчание.

— Значит, правда… — тихо произнес командир дивизии, рассматривая снимки заваренных гаубиц. — Гриденцы за одну ночь вырезали весь артдивизион и вывели из строя тяжелые стволы. Передайте по полкам: готовьтесь к общему наступлению. Финны там сейчас деморализованы до предела.

За следующую неделю активных боев на Карельском перешейке пять отрядов «леших» полностью парализовали тыловую жизнь уже двух финских дивизий — 18-й и 10-й.

Финские карательные отряды, сформированные из опытных лесных егерей и спешно отправленные на прочесывание массивов, раз за разом натыкались на минно-взрывные засады нового типа. Попытки финнов двигаться цепями по глубокому снегу заканчивались катастрофой: замаскированные в сугробах мины МОН при подрыве выкашивали готовыми стальными поражающими элементами целые взводы. Те, кто выживал после первого взрыва и пытался залечь, попадали под точный, методичный огонь снайперов. Снайперы Гридня выбивали в первую очередь офицеров, унтер-офицеров и радистов, лишая отряды управления.

Финны, всегда гордившиеся своей лесной выучкой, стойкостью и умением выживать в любых условиях, начали впадать в тихий, панический ужас. Впервые за всю историю войн карельский лес стал убивать их самих. Никто не мог выйти из бревенчатой землянки по нужде, никто не мог проехать на штабном автомобиле или мотоцикле между хуторами — везде их встречал бесшумный, невидимый и беспощадный враг, который не берет в плен и не знает ни малейшей пощады.

Оказалось почти полностью парализовано снабжение передовых частей. Даже если грузовые колонны под усиленным прикрытием бронеавтомобилей пытались пробиться к передовой, без тяжелых потерь не обходилось ни разу.

Тактика «леших» по разгрому колонн была доведена до совершенства. Когда финская колонна втягивалась в узкую лесную выемку, снайпер из винтовки Мосина с «Брамитом» с дистанции в двести метров убивал водителя головной машины. Грузовик терял управление и поперек дороги блокировал движение. Спустя секунду второй снайпер выбивал водителя замыкающего грузовика.

После этого по остановившимся машинам открывался огонь зажигательными и бронебойными пулями из СВТ с пламегасителями. Стрельба велась по бензобакам и кабинам. Финские солдаты, высыпавшие из кузовов на снег, тут же нарывались на заранее установленные по бокам дороги мины МОН. Если финны пытались организовать ответную атаку и рвануть в лес на вспышки, то попадали под огненный заслон пулеметов и автоматчиков, скрытых за гранитными валунами.

За месяц такой охоты снабжение финских войск на Карельском перешейке фактически встало. На передовые позиции перестали поступать снаряды, горячее питание, топливо и медикаменты. Сама же финская армейская группировка на этом участке осталась без тяжелой артиллерии, затворы которой были сплошь заварены термитом ночными группами диверсантов.

Хельсинки — Миккели. Штаб-квартира верховного командования финскими вооруженными силами. 15 марта 1942 года.

В просторном кабинете с высокими окнами царила давящая, тяжелая тишина. За главным рабочим столом сидел маршал Карл Густав Маннергейм. Перед ним лежала пухлая папка с оперативными донесениями и сводками потерь с Карельского перешейка за последние две недели.

Напротив маршала неподвижно стоял начальник оперативного отдела финского Генерального штаба генерал-лейтенант Эш. Лицо генерала было серым от бессонницы, а пальцы, сжимавшие кожаный планшет, слегка поддрагивали.

— Эш, — тихо, но с ледяной, опасной интонацией произнес Маннергейм, снимая замшевые перчатки и кладя их на стол. — Объясните мне внятно, что происходит на Ленинградском направлении? Почему 3-я, 10-я и 18-я пехотные дивизии нашего IV армейского корпуса докладывают о тотальной потере управления, уничтожении артиллерии и массовой гибели офицерского состава в тыловых зонах?

— Господин маршал… — генерал Эш сглотнул слюну и вытер пот со лба. — Мы столкнулись с абсолютно новым противником. Это специальные диверсионные части НКВД. По их почерку и техническому оснащению… это те самые отряды, которые в январе полностью разгромили немецкую осадную артиллерию под Ленинградом и сожгли аэродромы Люфтваффе. Теперь русские перебросили часть этих сил против нашей армейской группировки.

Маннергейм сурово нахмурился, в упор смотря на генерала: — И наши егеря из «Сисю» не могут выследить их в лесу? Еще полгода назад мы делали в русском тылу всё, что хотели. Что изменилось⁈

— Всё изменилось, мой маршал, — хрипло выдохнул Эш. — Они воюют жестче, профессиональнее и беспощаднее немцев. Они не используют артиллерию и не выдают себя шумными обстрелами. Они подбираются к позициям ночью, термитом заваривают затворы наших орудий — в том числе наши трофейные советские гаубицы и прошлой войны и захваченные этим летом и осенью, — минируют дороги минами неизвестной нам конструкции и вырезают гарнизоны за считанные минуты. Но самое страшное не это…

Генерал запнулся, но под строгим взглядом Маннергейма продолжил:

— Среди них очень много тех, кто воевал на этой земле в тридцать девятом году. Они пришли не просто воевать — они пришли мстить. Они не берут пленных. Вообще никого. Даже раненых и медицинский персонал. Они вырезают всех под корень, оставляя на месте сгоревшей техники фанерные таблички с надписями о том, что счета тридцать девятого года закрываются полностью. В войсках паника, господин маршал. Солдаты и офицеры наотрез отказываются выходить в лесные патрули и сопровождать колонны снабжения. Вся прифронтовая полоса от Белоострова до Лемболово превратилась в «зону смерти»!

Маннергейм медленно поднялся со своего кресла, подошел к огромной оперативной карте, висевшей на стене, и оперся руками о край стола.

Вся полоса финской обороны перед Старым Карельским укрепрайоном была густо испещрена красными крестами — обозначениями подорванных складов, сожженных батарей, вырезанных штабов и уничтоженных колонн.

— Германия проигрывает эту войну, — сухо и холодно констатировал Маннергейм, глядя на карту. — Русские не просто прорвали блокаду Ленинграда и отбросили немцев от Москвы. Они создали настоящую армию призраков, против которой традиционные армейские методы бессильны. Если эти диверсанты продолжат действовать в нашем тылу в том же темпе, через полтора-два месяца они будут стоять под Хельсинки. А защищать столицу будет просто некому — весь наш IV корпус перережут в лесах.

Маршал повернулся к начальнику разведки и произнес слова, определявшие дальнейшую судьбу Финляндии:

— Немедленно свяжитесь с нашим послом в Стокгольме. Пусть ищет неофициальные, самые конфиденциальные контакты с советским посольством. Передайте, что Финляндия готова обсуждать условия выхода из войны и восстановления границ тридцатого года. Нам нужно выходить из этого ада. И чем быстрее мы это сделаем, тем больше шансов сохранить нацию, пока эти «призраки» Гридня не вырезали наш последний полк.

Ленинград. Смольный. Штаб Ленинградского фронта

Середина марта 1942 года

В большом кабинете хозяина Ленинграда висел плотный табачный дым. Командующий Ленинградским фронтом генерал-лейтенант Говоров и член Военного совета Жданов сидели над свежими оперативно-разведывательными сводками. На столе лежали фотографии, сделанные армейской разведкой под Майнилой и Лемболово: заваренные термитом затворы 152-мм гаубиц, обугленные казармы и снимки финских табличек.

— Леонид Александрович, посмотрите на это, — Жданов постучал пальцем по снимку заваренной МЛ-20. — Финны четыре дня не предпринимают никаких активных действий на севере. По данным войсковой разведки, у них полная апатия. Патрули не выходят дальше пятидесяти метров от надолбов. Разведчики 142-й дивизии заходят в их ближний тыл, как к себе домой, и находят только брошенные посты и вырезанные небольшие гарнизоны.

Говоров медленно снял очки, вытер их платочком и внимательно посмотрел на Жданова: