Царь нигилистов 7 (СИ) - Волховский Олег

— Не надейся! — усмехнулась мама́.

— Мне Чичерин ближе по взглядам. Почему не он?

— Его ещё никто не предлагал.

— Так я предлагаю.

— Ты не говорил про Зиновьева, — заметила мама́.

— Для меня он слишком военный, слишком формалист, слишком человек деда. Он меньше принадлежит прошлой эпохе, чем хочет казаться, но больше, чем мне бы хотелось. Я не считаю, что застёгиваться на все пуговицы так уж важно для любви к Отечеству. Любовь к Отечеству вообще не в этом. В общем, мне с ним душно. Так что я не расстроюсь, если его отстранят от нашего с Володей воспитания.

— А кем его заменить? Кроме Чичерина и Герцена?

— Есть, конечно, Достоевский, но я не хочу отвлекать его от литературного творчества.

— Хорошо, что не Петрашевский, — заметила мама́.

— Петрашевского я не предлагаю по двум причинам, — объяснил Саша. — Во-первых, малореалистично. Во-вторых, мы пока лично не знакомы. Может быть, при личной встрече выяснится, что мы не подходим друг другу по характеру.

— А не политических преступников ты не рассматриваешь? Ну, кроме Чичерина?

— Политический преступник в России — это некоторая гарантия того, что человек честный, искренний и отважный. Мне такие люди нравятся. Хотя, конечно, всякое бывает. Вот с полковником Пестелем мы бы вряд ли сошлись.

Саша на минуту задумался.

— Мама́, а почему не Строганов? Программу для Никсы он уже составил, преподавателей пригласил, так что вполне может заняться нами. Только я бы хотел иметь голос при составлении программы. Я боюсь даже не излишнего консерватизма, а излишний гуманитарщины. Хотя какой-нибудь курс по истории искусства мне бы был интересен.

— Я с ним посоветуюсь, — пообещала мама́.

— Кстати Жуковский руководил образованием не только папа́, но и его младших братьев, — заметил Саша.

В среду Саша получил письмо от Некрасова, к коему прилагалась корректура «Милисенты».

Оперативно, однако!

'Ваше Императорское Высочество! — писал классик. — Сможете поторопиться с корректурой?

Мы хотим успеть до конца сезона в Павловске, пока публика ещё носит на руках маэстро, цветочницы дают букетам имена его вальсов, а барышни переписывает от руки ваш романс «Ищу тебя» и под аплодисменты гостей исполняют его на каждой Павловской даче. А госпожа цензура ещё не опомнилась и не ворвалась с ножницами прямо на воксал.

Попробуем втиснуть вашу повесть в сентябрьскую книжку «Современника».

Преданный Вам Некрасов Н. А.

p.s. Извините за дерзость, не хотите ли вы публиковать ваши произведения только у нас, в «Современнике»? Я понимаю, что размер гонорара для вас не столь важен, но это журнал, где печатался Пушкин, а теперь ваше имя будет стоять рядом с именем Тургенева'.

'Любезнейший Николай Алексеевич! — отвечал Саша.

Понимаю вашу спешку. Воспользоваться рекламным эффектом от «музыки» очень разумно с точки зрения бизнеса. Это должно поднять подписку. Корректуру постараюсь вычитать за пару дней.

Главное, чтобы очередной номер журнала успел пройти цензуру. Никуда ведь не деться от неё! Даст Бог хоть к октябрю прорвёмся. В крайнем случае попытаюсь отбить «Милисенту» при помощи папа́, но я тоже не всесилен.

У меня остались иллюстрации будущего великого русского художника Ивана Николаевича Крамского, которые он делал для моей запрещённой книги «Мир через 150 лет».

Они замечательные! Можно их будет вставить в журнал?

Для будущего академика живописи гонорар как раз очень важен, поскольку сейчас он вынужден подрабатывать ретушёром.

Зато лет через 10–15, когда он прославится, вы сможете переиздать книжку «Современника» и продать с большой выгодой. Или издать мою повесть отдельно с его иллюстрациями, если «Современник» будет под запретом.

По поводу эксклюзива. Это не дерзость, это лесть. И я всегда рад помочь прогрессивному «Современнику». Однако, как в народе говорят: «Не клади все яйца в одну корзину». Да и «Морской сборник», который меня начал печатать первым, обижать нехорошо.

И наша с Чичериным совместная статья об истории крестьянской общины скоро выйдет в «Экономическом указателе». Я был бы не против отдать её в «Современник», но вряд ли она вам подойдёт.

Всегда ваш преданный почитатель Вел. кн. Александр Александрович'.

И сел за корректуру. Но закончить к вечеру не успел, ибо получил прелюбопытную записку.

Передал её лично Митька.

О встрече просил знакомый по переписке граф Леон Соллогуб. Саша о нём почти ничего не знал, кроме того, что он друг Иоганна Штрауса.

— Да, конечно, — сказал Саша. — Он где-то недалеко?

— У ворот парка, — отчитался Митька.

— Может зайти прямо сейчас?

И посмотрел на присутствовавшего при разговоре неизменного Гогеля.

— Могу я пригласить графа Соллогуба?

— Камергера двора Его Величества? — спросил Гогель.

Саша не знал, что он камергер.

— Видимо, да… — проговорил Саша. — Если только это тот Соллогуб…

— У него был брат — секретарь посольства в Вене, но он умер несколько лет назад. А он сам стал автором описания коронации государя, вашего отца.

— Вы знакомы?

— Да, конечно. Буду рад его видеть.

Примерно полчаса спустя в комнату вошёл офицер лет сорока, то есть чуть старше своего австрийского друга.

— Соллогуб Лев Иванович, — представился офицер.

А Саша краем глаза заметил замешательство Гогеля. Значит, всё-таки не тот Соллогуб.

Гость был в форме Лейб-гвардии Преображенского полка. То есть тёмном мундире с красным лацканом впереди, шитом золотом воротником-стойкой, золотыми пуговицами и эполетами.

Саша встал и пожал ему руку.

— Безмерно рад, наконец, познакомиться лично, Лев Иванович!

— Не сочтите за дерзость, но я прошу о разговоре наедине.

Саша вопросительно посмотрел на Гогеля.

— Вы не родственник писателя, камергера графа Владимира Александровича Соллогуба? — поинтересовался гувернёр.

— Это мой кузен, — сказал гость.

— Хорошо, — согласился Гогель, — говорите!

И вышел из комнаты.

Саша уже догадывался о чём будет разговор.

— Чаю? — спросил он гостя.

— Если можно.

— Решились значит Иван Иванович с Ольгой Васильевной? — поинтересовался Саша, когда Гогель ушёл.

— Вы просто мысли читаете!

— Что тут ваши мысли читать! — усмехнулся Саша. — Друг герра Иоганна приходит ко мне и просит о разговоре наедине. Причём оказывается офицером Преображенского полка. А невест у нас крадут обычно в сговоре с друзьями-офицерами.

— Маэстро ещё не вполне решился…

— Это в его характере, — тихо сказал Саша. — В разведку я бы с ним не пошёл, а на концерт — легко. Рождественского я вам сейчас не дам, он в Либаве с моим братом.

— У нас уже есть поп, — улыбнулся офицер.

— Ну, и слава Богу. Согласился бы он вряд ли, а спалиться бы мы могли.

— Спалиться?

— Выдать себя.

— Вы на нашей стороне?

— Ну, разумеется. Это, конечно, не вполне законно, но есть закон и есть право. И последнее важнее. Мне кажется у совершеннолетних граждан должно быть право решать свою судьбу без вмешательства родителей. Вы хотите понять, какие будут санкции?

— Сейчас середина сезона…

— Конечно. Что касается папа́, его позицию по вашему делу можно кратко выразить фразой: «Не до вас». У него действительно есть дела посерьёзнее. Мы с Никсой за наше сватовство отделались выговором, даже не очень строгим. Евдокия Акимовна больше месяца молчит, что уже невежливо с её стороны, но совершенно понятно: отказать не может, а соглашаться не хочет. Для папа́ — это не очень приятная ситуация, поскольку выглядит неуважением к императорской фамилии, так что думаю, он будет скорее доволен, если ваше предприятие закончится успешно, но публично, для вида, какое-нибудь символическое наказание наложит.

— Для маэстро оно может оказаться не символическим, — заметил граф.

— Я понял. Да, высылка в Вену на вторую половину сезона весьма вероятна. Деньги, потеряет, конечно. Но, наверняка, его и где-нибудь в Шёнбрунне с руками оторвут. А Рождественскими балами уже будет дирижировать в Петербурге. У него в контракте с Царскосельской железной дорогой какая-то неустойка прописана?