— Прощение? Это покаяние! Царь кается!
Не обращая внимания на растерянные лица, на которых на смену радости пришло непонимание, я возвысил голос:
— Тяжкие испытания, выпавшие на долю России в нынешнюю войну, побуждают меня к самому суровому суду над самим собой. Приступая к тяжелой обязанности говорить с вами откровенно, я не ищу снисходительности, но хочу принести искреннее покаяние перед Богом и перед вами за те мои ошибки, кои усугубили страдания Отечества.
Меня на мгновение захлестнуло злостью, горло перехватило, но я справился. Пришло время стянуть с себя испанский стыд за Николая, как испачканную перчатку.
— Вас переполняет радость, меня же — горе и скорбь. Скорбь о каждом павшем воине, о каждой семье, потерявшей кормильца, о каждом городе, что принял на себя тяжесть войны.
Я ткнул себя пальцем в грудь и выкрикнул:
— Моя вина! Только моя! Эта война была не нужна, а я ее допустил. Люди не винтики, а Отечество не механизм, в котором все подчинено строгому порядку, — слишком поздно это понял. Принадлежать России есть истинное счастье, утверждал я, обуянный гордыней. И не увидел, что свернул не туда. Защищал не то. Не услышал зова времени. Не сумел найти путь, который позволил бы Отечеству развиваться, не жертвуя его силой. Где требовалось уступить — давил. Где ждали милосердия — карал. Где нужно было отпустить поводья, дать силам народным развиваться на благо Отечества, натягивал узду до предела.
Я сделал паузу и задал вопрос:
— Чего добился? — и сам же на него ответил: — Ненависти Европы и нашей неготовности к этой ненависти. Неготовности во всем и везде. На суше и на море. На границах и в самом сердце России.
В зале послышался ропот, но меня было не остановить:
— Моя вина, что у солдата было дурное ружье. Что им управляли дурные генералы. Что его кормили гнилым сухарем, когда склады ломились от зерна. Что его обкрадывали проходимцы. Били за малейший проступок.
Я нашел взглядом своих соратников — генерала от инфантерии Лабынцева, адмирала Нахимова, храбрейшего Истомина, братьев Липранди, Семякина, Хрулева, Хрущева.
Они со мной были не согласны! Они верили в императора, потому что он был рядом с ними, разделил радость и горе. Помог советом, поддержал делом, наградил, обласкал.
Как объяснить им, что я не тот Николай⁈ Будь он на моем месте, этой любви геройских офицеров не заслужил бы.
Отвел взгляд и продолжил:
— Как все вытерпел простой русский мужик в серой шинели? Как не озлобился? Где нашел в себе силы выстоять в тяжелейшей войне? Глубокий ему за то поклон.
Я прервался и поклонился до пояса.
Кланялся не тем, кто в зале. А тем, кто остался за стенами. Впрочем, они заслуживали большего, чем мое покаяние и мои поклоны.
Снова оторопь. Толпа закачалась, словно налетел сильный ветер.
Я перешел на официальный тон, титулуя себя во множественном числе:
— Мы, Император и Самодержец, движимые благом Отечества, принимаем решение отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Это не бегство — это признание ошибок. Мы просим прощения у Вседержителя и у тех, кто верил в нас. Да благословит Всевышний новое царствование. Молим его о милости к России и о том, чтобы жертвы, принесенные нашими героями, не были напрасными. Да хранит Господь землю русскую и всех её сынов. Аминь.
КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА. Продолжение здесь: https://author.today/work/626203
