Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

– Палваслич, – сказал он наконец. – Идёмте.

Мы пошли в поле. Крюков – впереди, я – следом. Он шёл быстро, целенаправленно – к западному краю, где бурьян был пониже. Остановился. Нагнулся. Достал из кармана маленький складной ножик – свой «полевой инструмент», как он его называл – и ковырнул землю.

Чернозём. Даже через слой дёрна и мёртвых корней – чернозём. Жирный, влажный, тёмный. Тот самый курский чернозём, образцы которого – я помнил из прошлой жизни – хранились в музеях Парижа как эталон плодородной почвы. Десять лет без обработки не убили его – скорее, дали отдохнуть. Как сказал Крюков: «санаторий».

– Вот, – Крюков показал мне комок земли на ноже. – Видите? Структура сохранилась. Червячные ходы. Гумус – я проверял, четыре с лишним процента. Это, Палваслич, не просто земля. Это – золото.

Золото. Четыреста гектаров золота, брошенных по российской привычке – зачем работать с тем, что требует усилий, когда можно выжимать из старого? В «ЮгАгро» мы такие участки называли «спящими активами». Актив, который лежит без дела, но при правильных инвестициях – выстреливает. Только здесь «инвестиции» – это не деньги на счёте, а тракторы, горючее и рабочие руки.

– Если эти поля поднять, – Крюков говорил теперь с тем жаром, который у него появлялся, когда речь шла о земле. Не о планах, не о политике, не о бонусах – о земле. Крюков любил землю. По‑настоящему, не метафорически. Как музыкант любит свой инструмент. – Через два года они будут давать тридцать. В первый – пятнадцать‑восемнадцать. Но это уже – шесть‑семь тысяч центнеров. С этими гектарами встречный план – реален.

Мы шли вдоль поля. Крюков показывал: здесь – пониже, будет влагу накапливать, хорошо для яровых. Тут – склон на юг, прогревается раньше, можно озимые. А вон там – ложбинка, в мае стоит вода, нужен дренаж, но если сделать – лучшее место для кукурузы на силос.

Я слушал и записывал. Не цифры – задачи. Тракторы – два минимум. ДТ‑75, если повезёт – хотя бы один «Кировец», но это мечта из разряда «хочу луну с неба». Горючее – тонн пятнадцать солярки сверх обычного лимита. Семена – элитные, если Сухоруков выбьет, обычные – если нет, но тогда урожайность будет ниже. Удобрения – селитра, суперфосфат, калийные.

– К Зуеву – на следующей неделе, – сказал я. – Тракторы. У него на складах могут быть списанные – Сидоренко восстановит.

– Горючее?

– Попов.

– Семена?

– Тараканов. Или – через Сухорукова, если области не жалко.

Крюков кивнул. За год он привык к этой системе – «ты мне – я тебе», бартер, связи, звонки – и не просто привык, а начал в ней ориентироваться. Год назад агроном знал только поле и тетрадь. Теперь – знал, кто Попов, зачем Тараканов и почему Зуев – ключевая фигура. Рост. Профессиональный рост, который в «ЮгАгро» описали бы как «расширение компетенций сотрудника». Здесь – просто: Крюков стал видеть дальше своего поля.

Мы стояли на краю залежей, на невысоком холмике, откуда открывался вид – не живописный, нет: серое небо, серая земля, серый бурьян, вдалеке – крыши Рассветова, дымы из труб. Но – мой вид. Мои четыреста гектаров. Мой вызов.

– Палваслич, – сказал Крюков. Голос – тихий, но твёрдый. – Если мы это поднимем – это будет лучшее, что я сделал в жизни.

Я посмотрел на него. Пятидесятилетний агроном, который двадцать лет выполнял чужие указания и думал, что его работа – заполнять отчёты. А оказалось – его работа – поднимать землю.

– Поднимем, Иван Фёдорович. Поднимем.

Он снял очки. Протёр. Надел. Улыбнулся – той редкой, почти детской улыбкой, которая появлялась у него, когда он видел хороший колос или чувствовал запах свежевспаханной земли.

– Ну, – сказал он. – Работаем?

– Работаем.

Вечером я сидел в кабинете и составлял список. Не парадный, не для Сухорукова – рабочий. Для себя. Карандашом, в блокноте, мелким почерком, который за год стал почти разборчивым – правая рука восстановилась полностью, спасибо организму «прежнего» Дорохова, который оказался крепче, чем можно было ожидать от десяти лет водки и папирос.

Список выглядел так:

Подряд – запущен. Степаныч и Митрич – в деле. Кузьмич – наставник. Нужно: до декабря провести совещания по бригадам, распределить участки, утвердить планы.

Залежи – разведаны. Крюков – готов. Нужно: тракторы (Зуев), горючее (Попов), семена и удобрения (Тараканов/Сухоруков). Срок: поднять минимум двести гектаров к посевной, остальные двести – на восемьдесят первый.

Коровник – идея. Антонина – за. Нужно: проект, материалы, рабочая сила. Найти – кого? Где? Когда? Пока – вопросы.

Мясо – Семёныч справится. Нужно: комбикорм. Через Попова или Тараканова.

Пять задач. Десять контактов. Один год.

В «ЮгАгро» это оформили бы в Jira – тикеты, спринты, бэклог, статус‑бар с зелёным, жёлтым и красным. Здесь – блокнот. Но суть – та же. Проект запущен. Команда собрана. Ресурсы – на грани, но грань – это нормальное состояние для стартапа. А «Рассвет» – стартап. Только вместо App Store и инвесторов – Госплан и райком. И вместо IPO – Красное Знамя.

Я закрыл блокнот. За окном – темнота, ноябрьская, непроглядная. Ни фонарей – деревня экономила электричество. Только свет из окон – жёлтый, тёплый – и дым из труб, стелющийся понизу.

Дома ждала Валентина. Ужин – картошка с тушёнкой, чай, тишина. Мишка – за уроками или, скорее, за паяльником: радиокружок требовал деталей, а детали требовали времени. Катя – за рисунками: последний шедевр – трактор ДТ‑75, удивительно похожий на настоящий, только розового цвета.

Мой дом. Моя семья. Мой колхоз.

Год назад – чужие. Теперь – мои.

Я выключил лампу, запер кабинет, вышел на крыльцо. Воздух – холодный, чистый, с запахом дыма и чуть‑чуть – чуть‑чуть! – с запахом земли. Той самой, залежной, чернозёмной, которая десять лет спала и теперь – готовилась проснуться.

Глава 3

Геннадий Фёдорович Хрящев, председатель колхоза «Заря коммунизма», пятьдесят четыре года, проснулся в половине шестого утра с привычной тяжестью в голове и привычной злобой в груди.

Злоба была не утренняя – утренняя давно стала фоном, как шум мотора, к которому привыкаешь. Злоба была конкретная, адресная, с именем и фамилией: Дорохов Павел Васильевич, председатель колхоза «Рассвет», сукин сын.

Хрящев сел на кровати. Жена – Лидия, толстая, тихая, привыкшая за тридцать лет не замечать ни его храпа, ни его настроения – спала, повернувшись к стене. Половицы скрипнули под его весом – сто двенадцать килограммов при росте метр семьдесят пять, и каждый из этих килограммов сейчас хотел одного: чтобы Дорохов провалился.

Он прошёл в кухню. Налил воды из чайника – холодной, со вчерашнего вечера. Выпил стоя, у окна. За окном – двор «Зари коммунизма»: контора, склад, мехдвор. Его хозяйство. Шестнадцать лет – его.

Три тысячи гектаров. Пятьсот голов крупного рогатого скота. Три фермы. Сто восемьдесят работников. На бумаге – крепкий середняк. На бумаге – потому что бумага в советской экономике значила больше, чем реальность. Бумага – это отчёты, которые шли в район, из района – в область, из области – в Москву. И на каждом этапе бумага становилась чуть красивее, цифры – чуть круглее, показатели – чуть выше. Система. Все так делали. Все. И Хрящев делал – шестнадцать лет, привычно, аккуратно, с помощью правильных людей.

Правильные люди – это Рогов из райпотребсоюза, через которого шла «левая» продукция: мясо, молоко, овощи – по документам списанные на «естественную убыль», в реальности – на рынок, за наличные, мимо кассы. Небольшие суммы – Хрящев не жадничал. Не как эти воротилы из южных республик, которые ворочали миллионами. Нет – скромненько, по‑русски: пятьдесят‑семьдесят рублей в месяц сверх зарплаты, подарки к праздникам, дефицитные продукты для нужных людей. Система. Все так делали.

Правильные люди – это Фетисов Виктор Николаевич, замзав сельхозотделом обкома КПСС. Однокашник по областной партийной школе, выпуск пятьдесят восьмого года. Однокашник – это в советской системе связь крепче родственной: вместе учились, вместе пили, вместе сдавали экзамены по марксизму‑ленинизму (списывая друг у друга). Через Фетисова – защита от проверок: «Геннадий, к тебе едут из ОБХСС – подчисти склад». Через Фетисова – дополнительные фонды: «Гена, тебе выделили двадцать тонн селитры сверх лимита – распишись». Через Фетисова – награды: Почётная грамота обкома (1974), благодарность Министерства сельского хозяйства (1977), золотые часы «за трудовые заслуги» – те самые, на левом запястье, которые Хрящев носил не снимая, даже в бане.