— Что решаю?
— Ну вот… когда лезть, а когда уходить. Вы иногда отворачиваете раньше, чем я понимаю, что уже надо выбирать. Мне и лезть страшно, и уйти страшно, и по чему выбирать — не понимаю.
Он спрашивал всерьёз и ждал правила, которое можно повторить перед взлётом. Всё остальное я ему говорил словами, и оно работало.
Строй, дистанция, ярусы, список перед вылетом, порядок прогрева — это я мог написать. Такие правила переживут меня на бумаге. А того, о чём он сейчас спрашивал, бумага не держала: оно досталось мне от Петьки Хромова, сгоревшего семнадцатого июля, и от Аркадия, который четвёртого декабря сделал всё как надо и не вернулся.
— Перед тем как полезть, ответь на три вопроса, — сказал я. — Кого прикрываешь. Видит ли ведомый то же, что ты. Куда уйдёшь, если сверху окажется ещё пара. Хоть одного ответа нет — не лезь.
Ерохин загнул большой палец, отсчитывая первый вопрос.
— А если все три есть?
— Тогда всё равно можешь ошибиться.
Он перестал кивать.
— Не знаю я, Пашка, — сказал я. — Совру, если скажу, что знаю. Можно убрать глупую ошибку. Можно не лезть ради одного удобного захода. А правило, после которого все возвращаются, мне никто не дал.
Он подождал ещё немного — думал, наверно, что сейчас будет вторая половина, в которой я всё-таки объясню.
Вторая половина не прозвучала.
Лунин ждал меня у входа в землянку.
Он всё слышал или не слышал ничего — не знаю; он умел стоять там, где нужно, и не быть заметным. Он потоптался, глядя себе под ноги, и протянул мне свёрток в промасленной тряпице.
Я развернул. Там лежал инструмент: маленькая отвёртка с обточенным по руке черенком, плоскогубцы, моток тонкой медной проволоки и жестяная коробочка из-под монпансье, в которой перекатывались гайки и шайбы. Отвёртка своя, не казённая. Такую делают один раз, под себя, на много лет, и не отдают.
— Зачем это мне? — я взвесил свёрток на ладони. — Я же в штаб еду. Там бумаги.
— В штаб, — согласился Лунин. — Ну а вдруг.
Уезжал я не четвёртого — уезжал я сейчас; он это понял раньше меня и потому пришёл с тряпицей ночью, а не утром на построение.
— Тимофей Ильич, — сказал я.
— Не надо. — Он смотрел мимо, на капониры. — Я и так знаю.
Он поправил на мне воротник — коротко, деловито, — повернулся и пошёл к капонирам. За третьим снежным валом осталась видна только верхушка шапки. Потом и она пропала.
Веселова я встретил у самого КП.
Он стоял под фонарём, в шинели; снег таял у него на плечах. Он смотрел, как я иду. Обойти не получилось.
— Товарищ лейтенант госбезопасности.
— Товарищ младший лейтенант. — Он помолчал. — Вас переводят.
— Так точно.
— Я знаю. Мне сообщили сегодня.
Он не спрашивал. Он вообще больше не спрашивал — с того самого разговора, когда сказал, что рапорт ушёл восьмого.
— Я остаюсь. Полк — мой участок, я тут ещё долго буду.
Снег падал между нами, косо срезая свет фонаря.
— Вы, наверно, думаете, что уезжаете от меня, — сказал Веселов. Ни угрозы, ни торжества — та же ровная вежливость, с какой он всегда со мной говорил. — Не от меня. Я никуда вас не отпускаю и никуда за вами не еду. Я тут сижу и считаю по своему участку.
— Тогда от чего?
— Ни от чего, — сказал он. — Там будут спрашивать то же самое. Не я.
И пошёл к себе, аккуратно ставя ноги в собственные следы.
* * *
В землянке спали.
Я сел у коптилки. Достал бумагу. Развернул.
Казённая бумага. Машинопись. Через один интервал.
«Младшему лейтенанту Соколову А. Д. По прибытии смены убыть в распоряжение старшего офицера группы Генерального штаба при штабе фронта. При себе иметь все рабочие записи в полном объёме».
Я прочёл ещё раз.
Копии подписанных листов уже ушли: порядок пары, разборы, зимние карточки. Четыре почерка. Два экземпляра, набело. Полная тетрадь осталась у меня.
Теперь требовали её. В полном объёме.
Слова «в полном объёме» подчёркнули.
Не машинкой. Рукой. Химическим карандашом, дважды, с нажимом, — так подчёркивает человек, который читает чужую бумагу и хочет, чтоб внизу поняли правильно. Карандаш на второй черте продавил лист.
Я поднёс бумагу к коптилке и посмотрел на просвет. Продавил насквозь.
Чья рука — не написано.
Я положил бумагу на колени. За стеной храпел Клюев. Гудела печка.
Я потёр большим пальцем левую ладонь.
Июньская мозоль сошла.
Ниже, вдоль ладони, легла другая — твёрдая, широкая, под ручку управления Яка.
Спрашивать некого.
За стеной кто-то заворочался и сказал во сне неразборчиво. Коптилка чадила. Бумага лежала у меня на коленях, подчёркнутая дважды, с нажимом.
Четвёртого января предстояло убыть.
В полном объёме.
