Жуков. Если завтра война (СИ) - Алмазный Петр

— Обязательно, Лаврентий Павлович.

Положив трубку, я повернулся к сослуживцам.

— Можете быть свободны, товарищи командиры, — сказал я.

Они попрощались и разошлись. Я тоже отбыл домой, в Липки, где Александра Диевна и девочки действительно обживались на новом месте. Интендантская служба расстаралась. В доме была не только мебель, но и продукты.

Вечером, когда дочки уснули, а супруга принялась рукодельничать, я сел за письменный стол и начал быстро писать. Не отчеты в Москву. Свой, личный план. План усиления войск округа. Я разбил его на пункты, как диспозицию к бою:

' Кадры

Требовать от академий и училищ ускоренные выпуски.

Ввести в каждой части институт «взводных школ» для выдвижения способных красноармейцев.

Лично утверждать назначения на должности командиров полков и выше.

Боевая подготовка

Сломать шаблон «показательных учений». Учить тому, что будет на войне: марш-броскам в полной выкладке, рытью окопов в мерзлом грунте, ночным атакам, взаимодействию пехоты с танками и артиллерией на реальной местности, а не на полигоне.

Особый упор — противотанковой подготовке. Каждый боец должен знать слабые места танка и уметь бороться с ним гранатой и бутылкой с зажигательной смесью. Создать в каждой дивизии учебные роты истребителей танков.

Техника и снабжение

Затребовать у Москвы, через голову всех инстанций, приоритетный статус для округа по поставкам новых тягачей («Коминтерн», «Ворошиловец»), радиостанций (РБ), грузовиков и пр.

Создать при штабе округа техническую комиссию для сбора и анализа всех недостатков новой техники («Т-34», «КВ»), когда она начнет поступать на вооружение, и выработки срочных мер по их устранению силами заводов и ПРБ самих войск.

Инициировать программу строительства полевых аэродромов и складов ГСМ в непосредственной близости от новой границы.

Разведка и контрразведка

Потребовать от Разведупра Генштаба и 5-го управления НКВД всей информации по дислокации и переброскам немецких войск в генерал-губернаторстве (Польша).

Усилить агентурную разведку на сопредельной территории.

Навести порядок в особых отделах округа. Убрать карьеристов и паникеров.

Оборонительное строительство

Лично инспектировать строительство УРов (укрепрайонов) на новой границе. Добиться, чтобы они строились не вплотную к границе, а в глубине, на выгодных рубежах, с развитой системой траншей, ДОТов и противотанковых препятствий.

Проверить состояние старых УРов на старой границе. Часть артиллерии с них можно снять для усиления новых районов.'

Этот план я не стал держать в ящике стола. Он не был предназначен для посторонних глаз. Поэтому пришлось спрятать его в несгораемый шкаф. Скорее всего мне его еще дополнять и дополнять.

На следующий день я провел первое большое совещание с командованием округа. Нужно было поставить задачи по подготовке входящих в КОВО войск к использованию в летней кампании по присоединению Бессарабии.

Правда, вслух сказать о том, что вверенные мне части будут направлены именно в Бессарабию, я не мог. Вполне возможно, что об этом не думают пока еще даже в Кремле. Так что пришлось говорить об общих угрозах.

— Товарищи, мы готовимся не к параду, — начал я. — Мы готовимся к тяжелой, кровопролитной войне с сильнейшей армией Европы. У нас есть год. Максимум — полтора. Каждый день должен быть использован. Я буду требовать от вас не красивых отчетов, а реальных результатов. Кто не справится — уйдет. Кто будет врать о готовности — ответит по всей строгости. Наша задача — сделать Киевский Особый военный округ не просто самым большим, а самым боеготовым. Чтобы, когда грянет гром, мы не отступали, а громили врага на его территории.

В зале стояла гробовая тишина. Они слышали такие речи на партсобраниях, но из уст нового командующего, эти слова должны были звучать не как агитация, а как руководство к действию. Вечером того же дня ко мне в кабинет вошел Ватутин с папкой в руках.

— Георгий Константинович, из Москвы. Шифровка. Лично вам.

Я развернул листок. Текст был коротким:

«Командующему КОВО Жукову. Ваш анализ ситуации принят к сведению. Предоставляем вам право свободного действия в рамках округа. Отчитывайтесь о результатах раз в месяц напрямую. Не подведите. Т.»

Подпись «Т.» означала Тимошенко. Значит, мои первые, осторожные доклады о проблемах дошли и были восприняты. Право свободного действия. Это была огромная власть и огромная ответственность.

Я подошел к окну. Заснеженный Крещатик утопал в сумерках. Где-то там, за тысячу километров к западу, в ставке фюрера пристально следили за нашими победами на Халхин-Голе и в Финляндии.

Плана операции «Барбаросса» покуда не существовало, но фрицы начнут его разрабатывать, как только летом нынешнего, 1940 года, наши войска войдут в Бессарабию, но не только поэтому. Гитлеру просто некуда больше двигаться, только — на Восток.

Посему и мне ничего не остается, кроме как начать гонку со временем. Гитлеровские войска должны встретить Красную Армию не в момент перевооружения и идеологической неразберихи, а в состоянии полной боевой готовности.

Поэтому, получив карт-бланш от высшего командования, я чувствовал себя не победителем, взявшим крепость, а сапером, вступившим на минное поле, где каждая ошибка, каждая заминка будет стоить тысяч жизней.

Однако отступать было некуда. Теперь я был здесь. И я должен был успеть все. Не важно, благодаря общей уверенности, что РККА «малой кровью, могучим ударом» опрокинет и разгромит врага, или вопреки ей.

Учения 1-й моторизованной пулеметно-стрелковой бригады стали не только проверкой ее боеготовности, но и спектаклем, разыгранным для одного зрителя. Зрителем был майор госбезопасности Суслов, который по-прежнему расхаживал в штатском.

Для бригады же — это была тяжелая, потогонная работа с реальными марш-бросками, отработкой взаимодействия с приданным артдивизионом и контратаками свежесформированного танкового полка, на треть состоявшего из тяжелых машин «Т-28».

Я водил майора ГБ по грязным от растаявшего снега траншеям, показывал разбитые, едва тянувшие старые тягачи «Коминтерн», подводил к уставшим до зевоты связистам, возившимся с хлипкой полевой телефонной линией.

Я не жаловался, понимая, что Суслов приставлен ко мне именно для того, чтобы посмотреть, как я справляюсь. А пока что справлялся я так себе. Не от неумения, а от общей неподготовленности.

Я словно констатировал: «Видите, товарищ майор государственной безопасности в чем дело. Данная конкретная бригада готова драться насмерть, но чтобы драться и побеждать, ей нужны хорошие тягачи, хорошие радиостанции, хорошие пулеметы, орудия и танки».

Он молча кивал, делая пометки в маленьком, изящном блокноте с кожаным ремешком. Его лицо оставалось непроницаемым. Он фиксировал все. И яростную атаку пехоты, и застрявший в грязи грузовик со снарядами.

И даже мое жесткое, и что греха таить, перекошенное от крика лицо, когда я отчитывал командира артдивизиона, который замешкался с развертыванием вверенного ему соединения.

Казалось, мы достигли какого-то зыбкого, но профессионального понимания. Майор ГБ видел масштаб задачи, а я отметил, что он — не просто соглядатай, но и аналитик. И слова Берии о том, что Суслов здесь для нашего общего дела, вроде, стали получать подтверждение.

Все рухнуло на третий день, под вечер, когда мы возвращались на моей «эмке» в Киев. На окраине Житомира, у полуразрушенного сахарного завода, нас остановил патруль. Не армейский.

Это были внутренние войска НКВД по охране тыла. Командир, старший сержант, предъявив документы, вежливо, но неумолимо попросил меня и Суслова проследовать за ним в здание заводоуправления.