Мы взяли старый трехфунтовый единорог — легкую гаубицу екатерининских времен. Ствол у нее был бронзовый, добротный, но для наших целей явно хлипкий. Поэтому я приказал кузнецам обковать казенную часть тремя толстыми железными обручами. Выглядело это сооружение уродливо — словно пушке наложили корсет, — но должно было дать хоть какой-то запас прочности.
— Укрепляли? — Кулибин постучал костяшками пальцев по железному обручу. — Разумно. Но грубо. Надо было в горячую сажать.
— В горячую и сажали, — буркнул я. — Захар, тащи заряд. Только нежно, словно это хрустальная ваза с императорского стола.
Мой верный телохранитель вынес из кареты небольшой деревянный ящик, обитый изнутри войлоком.
Когда я открыл крышку, Кулибин разочарованно протянул:
— И это всё?
Внутри лежал полотняный картуз. Маленький. В три раза меньше стандартного заряда черного пороха для такого калибра.
— Это вата, Егор Андреевич, — съязвил механик. — Вы собрались чистить пушке уши? Где ярость? Где мощь грома?
— Сила не в объеме, Иван Петрович, а в скорости горения, — я осторожно взял картуз. — Это — всего треть от расчетного заряда. Треть! И я молю Бога, чтобы нас не разорвало даже от этой щепотки.
Мы загнали «единорог» на позицию, наведя его в сторону дальнего леса. Я лично проверил, как заряд вошел в канал ствола. Потом закатили ядро — обычную чугунную болванку.
Иван Дмитриевич, который увязался с нами («любопытство сгубило кошку, но спасло сыщика», как он любил говорить), стоял чуть поодаль, в наброшенной на плечи шинели, и хмуро оглядывал нашу самодеятельность.
— Вы уверены, полковник, что это безопасно? — спросил он, когда я вставил длинный фитиль в запальное отверстие.
— Нет, не уверен, — честно ответил я. — Поэтому все — в укрытие. Быстро! Никаких голов над бруствером!
Мы скатились в траншею. Грязь тут же облепила колени, но сейчас было не до чистоплотности.
Кулибин возился рядом, пытаясь пристроить на краю окопа какую-то хитрую систему зеркал, чтобы наблюдать за выстрелом, не подставляя лоб.
— Иван Петрович, вниз! — я дернул его за фалду кафтана.
— Погодите! Угол возвышения… Я должен видеть откат! — сопротивлялся он.
— Вы увидите его на том свете, если не пригнетесь! — рявкнул я. — Захар, поджигай!
Захар, перекрестившись, поднес тлеющий фитиль к запалу и кубарем скатился к нам в яму.
Шипение бикфордова шнура (еще одно новшество, которое мы внедрили, заменив пороховые дорожки) казалось неестественно громким в тишине весеннего леса.
Секунда. Две. Три.
Я сжался, зажимая уши руками и открывая рот, чтобы уравнять давление. Кулибин рядом что-то бормотал, не сводя глаз с кромки бруствера.
И тут мир треснул.
Это не было похоже на выстрел из пушки. Привычное «Бу-у-ум!» черного пороха — это низкий, раскатистый, гулкий звук.
Здесь же раздался сухой, резкий, чудовищный треск.
КР-Р-РАК!
Словно великан переломил о колено вековой дуб, только звук был усилен в сотню раз.
Земля под нами дрогнула. Не качнулась, а именно вздрогнула, как от удара кувалдой. Сверху на нас посыпались комья глины и прошлогодняя хвоя.
Уши заложило мгновенно. В голове зазвенел тонкий, противный комар.
Я поднял голову, стряхивая землю с фуражки. Живы?
Иван Дмитриевич, бледный, отряхивал шинель. Кулибин, потерявший шапку, сидел на дне траншеи с совершенно ошалевшим видом, хлопая глазами.
— Господи Иисусе… — прошептал Захар.
Там, где секунду назад стоял бронзовый «единорог», теперь клубился желтоватый, быстро тающий дым. В воздухе пахло не привычной серной гарью, а чем-то кислым, резким — азотом.
Мы выбрались из траншеи.
Зрелище было апокалиптическим.
Пушки не было.
Точнее, ствол — вернее, то, что от него осталось — валялся метрах в десяти впереди, искореженный, словно свернутый в трубочку лист бумаги.
А вот казенная часть…
Её просто аннигилировало.
Толстая бронза, усиленная моими железными обручами, разлетелась вдребезги. Те самые обручи, на которые я возлагал надежды, лопнули, как гнилые нитки, и превратились в смертоносную шрапнель.
Лафет был расщеплен в спички. Колеса сорвало с осей и отбросило в стороны.
— Матерь Божья… — прохрипел Иван Дмитриевич, подходя к воронке на месте лафета. — Это… это малая навеска?
Но меня поразило не это.
— Смотрите! — крикнул я, указывая на лес.
Метрах в тридцати от нас, на опушке леса, стояла вековая корабельная сосна. Могучее, гордое дерево в два обхвата.
Вернее, стояла нижняя её часть.
Верхняя половина кроны лежала на земле, метрах в пяти от комля.
Ствол был срезан. Срезан чисто, словно гигантской бритвой, на высоте человеческого роста. Срез был белым, сочащимся смолой, и лишь с одного края виднелись лохмотья коры.
Один из кусков казенной части — килограммов этак на пять весом — пролетел эти тридцать метров, вращаясь как циркулярная пила, и снес дерево, даже не замедлившись.
Я почувствовал, как по спине течет холодный пот. Если бы мы не спрятались… Если бы кто-то высунул голову… Нас бы собирали по частям по всему полю.
Я повернулся к Кулибину, ожидая увидеть страх. Ожидая, что старик сейчас начнет креститься и проклинать «дьявольское зелье», которое рвет бронзу как картон.
Но я ошибся.
Иван Петрович стоял посреди дымящихся обломков. Его волосы были взъерошены, очки висели на одном ухе, а кафтан был забрызган грязью.
Но на лице его сияла улыбка. Дикая, восторженная, безумная улыбка маньяка, который только что нашел смысл жизни.
Он сорвался с места и побежал к воронке. Он не шел — он подскакивал, словно мальчишка.
— Вы видели⁈ — заорал он, его голос срывался на фальцет. — Вы видели скорость⁈ Никакого затяжного горения! Мгновенно! БАМ — и нет металла!
Он подхватил с земли кусок разорванного железного обруча, горячий, еще дымящийся, перебрасывая его из руки в руку.
— Ай, горячо! Но гляньте на излом! — он сунул железку мне под нос. — Зернистый! Чистый разрыв! Это ж какая энергия! Это не толчок, это удар молнии!
Он бросил обломок и заметался по полю, размахивая своей складной линейкой, которую выудил из кармана.
— Тридцать метров до сосны! — кричал он, меряя шагами расстояние. — Осколок шел по настильной траектории! Инерция не потеряна!
Он подбежал к поваленной сосне, погладил белый срез, словно это была не древесина, а любимая женщина.
— Экая силища… — прошептал он с благоговением. — Экая дурная, необузданная силища!
Затем он резко развернулся к нам. В его глазах горел огонь, который был ярче любого взрыва.
— Егор Андреевич! Полковник! Вы понимаете, что мы наделали⁈
— Мы сломали казенную пушку, Иван Петрович, — мрачно заметил я. — И чуть не убили начальника Тайной канцелярии.
— К черту пушку! — отмахнулся Кулибин. — Пушек нальем! Вы подумайте о французе! Если мы засунем эту силу не в бронзовую жестянку, а в стальной ствол… Если мы запрем её моим затвором… Да мы их до самого Парижу одним чихом сдуем!
Он раскинул руки, словно хотел обнять все это развороченное поле.
— Никаких стен! Никаких редутов! Это же конец фортификации, как науки! Каменные стены? Тьфу! Они рассыплются в песок! Каре пехоты? Одна шрапнель с таким зарядом выкосит батальон!
Он подбежал ко мне, схватил за пуговицу мундира и начал трясти.
— Сталь! Нам нужна сталь, Егор Андреевич! Срочно! Трясите Строганова! Трясите самого Господа Бога, но дайте мне ствол, который выдержит этого зверя! Я ему такой затвор сделаю… Я ему такой лафет придумаю с откатником… Дайте мне материю, чтобы удержать этот дух!
Я смотрел на него и улыбался. Устало, нервно, но улыбался.
Страх исчез. Скепсис испарился вместе с бронзовым «единорогом». Передо мной стоял уже не ворчливый старик, сомневающийся в «белом мыле». Передо мной стоял сподвижник. Фанатик. Человек, который только что заглянул в бездну разрушения и увидел в ней инструмент созидания Победы.
