Тренировочный День 13 (СИ) - Хонихоев Виталий

Мир вспыхнул и перевернулся!

Половина трибун вскочила с мест. Кто-то закричал. Кто-то побежал вниз, к корту. Журналисты хватали камеры, щёлкали затворами. Функционеры федерации бежали к судейскому столику.

Судья сорвался с вышки мгновенно — даже не спускаясь по ступенькам, а спрыгнув прямо вниз. Он побежал к Кляйн, опустился рядом с ней на колени:

— Девушка! Уберите руки! Дайте мне посмотреть!

Кляйн только качала головой, прижимая ладони к лицу, сквозь пальцы текла кровь. Она всхлипывала — коротко, судорожно, от боли и шока.

Судья аккуратно взял её за запястья, попытался отвести руки от лица:

— Уберите руки, пожалуйста, мне нужно посмотреть —

Когда он увидел лицо, то замер.

Левая скула уже начинала распухать — красная, воспалённая, кожа лопнула в двух местах, из ранок сочилась кровь. Под глазом наливался синяк — тёмно-фиолетовый, расплывающийся по щеке. Сам глаз заплывал — веко опухло, глазное яблоко покраснело.

— Врача! Немедленно!

С трибун уже бежали двое — мужчина в белом халате с красным крестом на рукаве и женщина с медицинской сумкой. Они опустились рядом с Кляйн, начали осматривать лицо, аккуратно прикладывая марлю к ранам, проверяя глаз.

— Скула целая, — сказал врач тихо, но твёрдо. — Глаз тоже, слава богу. Но гематома серьёзная. Нужен лёд. И осмотр в больнице.

Он повернулся к судье:

— Она не может продолжать матч. Не в таком состоянии.

Судья медленно выпрямился. Его лицо окончательно покраснело. Он посмотрел на Лилю — та стояла у сетки, ракетка в правой руке, лицо совершенно спокойное, без эмоций. На губах играла лёгкая улыбка — не злорадная, не торжествующая. Просто улыбка.

Судья вздохнул, вытер лоб рукой и медленно поднялся на вышку.

— Матч прерывается по медицинским показаниям. Кляйн не может продолжать игру из-за травмы. Победа присуждается Бергштейн.

Пауза. Он посмотрел на Лилю ещё раз и добавил тише, почти для себя:

— Счёт по геймам: четыре—один.

На трибунах воцарилась тишина.

Никто не аплодировал. Никто не кричал. Все просто сидели и смотрели — на корт, на лежащую Кляйн, на стоящую у сетки Лилю, на врачей, которые накладывали повязку на лицо немецкой теннисистки.

Кто-то тихо выругался. Кто-то всхлипнул.

Журналисты строчили заметки, но молча, не переговариваясь.

— Как вы там говорили? Добрая и наивная девочка? — тихо говорит Арина, не поворачивая головы: — кушайте, не обляпайтесь. Уж я-то ее знаю… наплачетесь вы с ней…

Глава 3

Она шла по коридору одна. Шаги гулко отдавались под сводчатым потолком старого спорткомплекса — мерные, ровные, неторопливые. Через плечо у нее висела спортивная сумка, ракетку она отдала Арине, чтобы та зачехлила ее и собрала остальные вещи. Сегодня они должны были поехать на ВДНХ.

Коридор тянулся длинным, узким тоннелем от выхода с корта к раздевалкам. Позади, оставались распахнутые двери — яркий дневной свет, шум трибун, голоса, приглушенные звуки московского вальса из радиоточки. Впереди — тусклые лампочки под низким потолком, бетонные стены, покрашенные жёлтой краской, облупившейся местами. Свет становился всё слабее с каждым шагом. Словно она уходила из одного мира в другой.

Из света — в тьму.

Волосы растрепались, несколько выбились на лоб. Она не поправляла их. Шла дальше, в полутьму коридора, и её шаги звучали всё громче в тишине — топ, топ, топ — как удары метронома.

Плечо побаливало — там, куда попал первый мяч Кляйн. Тупая, ноющая боль, разливающаяся по мышце. Грудь тоже болела — в центре грудины, чуть ниже ключицы, там, где ударил второй мяч.

Свет тускнел. Лампочки висели редко, через каждые пять-шесть метров, жёлтые круги света на потолке становились всё меньше, промежутки темноты — всё длиннее. Где-то далеко капала вода — кап, кап, кап — в такт её шагам. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — застоявшимся воздухом, который давно никто не проветривал. Лиля дошла до середины коридора — того места, где свет почти не доставал, и остановилась на мгновение. Повернула голову вправо, посмотрела на стену — там висела выцветшая агитационная листовка: «Спорт — путь к миру и дружбе народов!» Бумага пожелтела, уголки обтрепались, чьи-то пальцы оставили грязные отпечатки на краях.

Еще два шага и дверь. Тяжёлая, деревянная, покрашенная тёмно-зелёной краской, облупившейся у порога. На двери — табличка: «ЖЕНСКАЯ РАЗДЕВАЛКА». Рядом с дверью — ещё одна лампочка, последняя, самая тусклая. Она освещала небольшой участок пола перед порогом — серая плитка, трещины, пыль в углах.

И в этом круге света стоял Виктор. Он стоял, привалившись к стене и скрестив руки на груди. Услышав ее — поднял голову.

— А вот и наша чемпионка пожаловала. — сказал он: — как настроение?

— Хорошее. — пожала плечами она: — ты обещал, что на ВДНХ поедем.

— Раз обещал, значит поедем. — кивает он: — а Арину где потеряла?

— Она вещи собирает, сейчас подойдет. — отвечает Лиля и откидывает волосы назад. Морщится из-за боли в плече.

— Все еще болит? — спохватывается Виктор и оказывается рядом, его пальцы осторожно прощупывают плечо: — уже синяк появился.

— Нормально. — отвечает она, скидывая сумку на пол: — видел бы ты другую девочку.

— Видел. — говорит он: — все видели. Теперь от слухов что ты чудовище никуда не деться.

— Ну и пусть! — раздается голос, отдавшись гулким эхом в пустоте коридора. Это Арина, которая догнала их с сумкой через плечо и чехлом от ракетки в руках: — а то думают, что могут Лильку нашу обижать! Пусть заранее обосрутся, а то нашли себе добрую девочку из провинции и решили на голову сесть. Нееет, правильно ты Лилька ей в морду засветила!

— Конечно правильно. — кивает Лиля: — мне Витька разрешил. Сперва запретил, а потом разрешил.

— Как это? — не поняла Арина.

— В тот раз, когда Лиля тебе в лицо на матче засветила, несколько раз подряд — я с ней беседу имел. — вздыхает Виктор: — поскольку иные аргументы не действовали, то просто запретил ей игроков на площадке калечить. Надо было, конечно, подробнее тебе объяснить, что прямо в лицо не стоит… знаешь какая скорость у твоего мяча? Ты так и убить человека можешь, поосторожнее с этим. Это ж не бокс, чтобы о тебе слава пошла как об «убийце на корте».

— А… не понимаю. — останавливается Арина: — получается ты только тогда ей запретил людей на площадке калечить, а раньше она что? Как? То есть ей же раньше не запрещали!

— А раньше необходимости не было. — отвечает Виктор и разводит руками: — это только ты, Арин, ей под кожу умудрилась так влезть, что она на тебя серьезно отреагировала. Знаешь анекдот про мальчика в английской семье?

— Только на меня… — Арина опускает сумку на бетонный пол и смотрит на Лилю. На лице у нее появляется неуверенная улыбка: — в смысле только на меня? То есть… Лилька раньше никого и никогда…

— В школе. — говорит Лиля: — давным-давно. А что за анекдот?

— Ступай переодеваться. — говорит Виктор: — анекдот потом по дороге расскажу.

— Ну вот. — огорчается девушка и исчезает за дверью с надписью «Женская раздевалка». Виктор смотрит на Арину.

— Не пойдешь за ней? — спрашивает он: — обычно всегда…

— Виктор Борисович! А это правда, что она… — щеки у Арины вспыхивают и она отворачивается: — ну, только со мной…

— Только с тобой. — кивает он: — наверное сейчас можно добавить в список и эту Кляйн… если выживет.

— Немка не в счет! — говорит Арина: — она задавака и холодная как селедка в банке! И вообще, у нас с Лилькой все по-настоящему, а этой Кляйн так и надо! Меня она три раза била, и я вставала каждый раз! А эта Кляйн от одного раза улетела!

— А это напоминает мне уже совсем другой анекдот. Едет как-то паренек современный в трамвае, ну знаешь из этих новомодных хиппи — волосы длинные, крашенные, сережка в ухе, сзади и не разберешь то ли парень, то ли девушка… и вот одна бабуся ему в спину говорит «девушка, передайте за проезд», а он такой эдак высокомерно «я не девушка!», даже не повернувшись. Ну бабуся на него смотрела и говорит — «Ну и нашла чем гордиться!». Это я про тебя, Арина.