Южный ветер (СИ) - Алексин Иван

— И кто? — поторопил я окольничего.

— Богдашка Колодин. Он при Ваське Шуйском в подручниках ходил. Когда вору на Лобном месте голову отсекли, пропал. С тех пор не видели.

— А теперь, выходит, объявился? — констатировал я. — Ошибки быть не может?

— Так такую рожу разве спутаешь? Аникей как есть вчерашнего злыдня описал. А вот я сего злодея не распознал, — начал каяться глава тайного приказа. — Не довелось прежде встречаться.

И мне не довелось. Но всё же этот Богданка либо отчаянный сорвиголова, либо редкостный болван. Кто же с такой приметной внешностью в потеху полезет? А вдруг признает кто? Из-за одной серебрушки жизнью рисковать, так себе бизнес-план.

Впрочем, это не так уж и важно. Может, ему голова шею натирает? Тут другой вопрос на повестке дня стоит: кто его сюда послал?

Иезуиты? Покуда мы вместе с Сигизмундом против Швеции воевали, монахи тихо сидели, а теперь, выходит, опять активизировались? Вот только какая им от моей смерти польза? Мне, если что, князь Михаил с Ксенией наследуют. И посадить вместо них на трон Ивашку Шуйского, у игнатианцев всё равно не получится. Или князь в их раскладах следующий на очереди? Так Кения весной родить должна. И её вместе с ребёнком убивать? А пупок не развяжется?

Если бы убийство монархов было таким простым делом, иезуиты уже давно бы в половине Европы королей да герцогов на тот свет спровадили. А на Руси у них влияния ещё меньше, чем в протестантских странах будет. Тут хотя бы одну акцию удачно провернуть, уже успех.

Да и зачем им? У меня с Сигизмундом сейчас не только мир, но и военный союз против Турции с Крымским ханством. И хотя сам польский король выступить в поход, ссылаясь на скудость средств и противодействие сейма, отказался, но против участия в нём запорожских казаков возражать не стал. И даже, более того, проход моего войска к Днепру через территорию Польского королевства разрешил. А значит, как минимум до вторжения русского войска на Крымский полуостров моя смерть ни королю, ни святым отцам не выгодна.

А если не они, то кто?

В Думе после показательных казней Лыкова, Бельского, Мстиславского и Воротынского, явной оппозиции уже два года как нет. Да и сама Дума утратила влияние, окончательно превратившись в совещательный орган и уступив свои функции Малому Государеву Совету. Я там теперь и не появляюсь уже давно; вместо меня в чине первого думного боярина князь Василий Семёнович Куракин во главе Думы сидит и обо всём, до чего бородачи «додумались», позже на Совете докладывает.

— Ищут?

— Всем своим людишкам наказ дал. Вот только если вор на чьём-то подворье гостит, можем не сыскать, — Лызлов сделал паузу и добавил: — Поберечься бы тебе, Фёдор Борисович. Не ездить из Кремля.

— Посмотрим, — не стал спорить я. — Страже на городских воротах о воре предупреди, стрельцам, что на окрестных заставах службу несут приметы вора сообщи. Глядишь, и не придётся собственную голову на плаху класть. Его голову положим, — я выразительно хмыкнул и спросил, меняя тему разговора: — О Косаре что вызнал?

Встреча с бывшим стрелецким сотником меня потрясла. И дело тут было не в самом Косаре, как личности. Я, честно говоря, и думать о нём забыл. Погиб в Московской битве, значит, царствие ему небесное. Всё же то предательство под Костромой я стрельцу так до конца и не простил.

Просто встретив это жалкое, трясущееся подобие того задорного, уверенного в себе воина, каким мне запомнился рыжеволосый тёзка, я внезапно осознал, что что-то подобное произошло с сотнями других защитников Москвы, искалеченных в той битве. И ведь не скажешь, что раньше не знал о той доле, что ждёт большую часть получивших увечье воинов. Знал. И даже собирался заняться этой проблемой. Потом. Когда-нибудь. Как только будут средства и время… Мда.

— Послухи сказывают, что его шибко сильно в сражении посекли. Думали; не жилец. Ан нет, оправился. Только, судя по всему, ему ещё и по голове чем-то здорово вдарили. С тех пор трясётся весь будто в падучей и силы в теле нет; еле ноги переставляет. Куда такому государеву служу нести? С тех пор и бродит по Москве; кто грошик даст, кто калачиком покормит.

— Я думал, он погиб. Хотя, не сильно тем и интересовался, — сам себе признался я. — В той битве много крови пролилось. А почему он милостыню просит? — поднял я голову. — Сотники — людишки зажиточные. Неужто на чёрный день ничего не отложил?

— Сказывают, запил сильно как со службы погнали. Вот и спустил всё, что на службе нажил. Да и не так уж у него много и было.

— Ладно, — тяжело вздохнул я. Моё упущение, чего уж там. Понятно, что в казны и так средств нет. Но нашёл же в той прошлой жизни Михаил Романов деньги на излечение раненых. А у него тоже казна не сильно полной была. Так что изыскать средства увечным воинам на небольшое государево содержание, чтобы милостыню не просили, всё же нужно. Они свои раны, страну защищая, получили, а не на лавке валяясь. — Посмотрим, что тут сделать можно будет. Всё у тебя?

— Среди стрельцов недовольство растёт. Сказывают, что ты, государь, к ним не мыслишь и всё стрелецкое войско уничтожить собираешься. Оттого и число полков сократил, — Лызлов засопел, добавив в голос просительные нотки: — Может самых крикливых схватить да в пыточную отправить? Быстро до правды дознаемся. Как бы бунта не было!

— Не будет бунта, — не согласился я с Матвеем. — Я те полки, где ропщут больше всех, с собою в поход возьму. Там им не до озорства будет, — я, встав, прошёлся по кабинету, разминая ноги: — Но царицу лучше из Москвы увезти от греха. Особенно если ты рябого так и не поймаешь. Как только я в поход уйду, её в Троице-Сергиеву лавру на богомолье отправим, — продолжил я. — Я туда две сотни стрелков Кривоносу отправить велю, а пушек в лавре и так изрядно. Случись чего, не полезут.

— А Ксения?

— Ксения родит скоро, — вздохнул я. — Куда ей с дитём ехать? Да и не верю я, что бунт будет. Не те нынче времена. Москвичи мою руку держат. Они, случись что, воров порвут.

14 февраля 1611 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Стой! Кто такие будете?

— Княгиня Елена Скопин-Шуйская к заутрене в Успенский собор едет, — Митроха приподнял чуть выше горящий факел, освещая лицо. — Неужто не признал, Михайло Лукич?

— Может и признал, — привычно проворчал десятник. Чувствовалось, что в похожие диалоги ему приходилось вступать с завидной регулярностью и порядком набили оскомину. — А только ты, Митрофан и сам новые порядки ведаешь; до свету кого попало в Кремль не пускать. Оно бы для порядка в возок заглянуть, — без какой-либо надежды в голосе протянул он.

— Так загляни, — жизнерадостно оскалился Митроха.

— Проезжай.

Десятник нехотя махнул рукой и стражники расступились, освобождая проезд.

Богдан злорадно усмехнулся, убирая за пояс пистоль, заворочался медведем в тесном возке, стараясь не задеть сидевшую напротив княгиню.

Правильно всё Елена Петровна продумала. Про новые порядки, ограничивающие въезд в Кремль, ему Митроха рассказал. Днём по его территории кто только не шастает: стрелки, монахи, дворцовая челядь. А вот как сумерки на землю упадут и до тех пор, пока не рассветёт; шалишь. Тут уже стража каждого входящего и выходящего внимательно осматривает. Если рожей не вышел, сразу восвояси завернут. Но лезть с проверкой в возок к свекрови царской сестры и матери государева ближника и наследника престола князя Скопина Шуйского? Ну, не безумец же этот Михайло Лукич?

Перед Успенским собором толпился народ. Богдан в свете горящих факелов разглядел ещё с десяток возков, крестящихся перед дверьми бояр, холопов возле отведённых чуть в сторону коней и возков. Сердце бешено забилось в груди, толчками прогоняя по венам взбудораженную злым азартом кровь. Скоро всё решится. Колодин ещё когда отправлялся в Москву, твёрдо решил для себя; либо он романовского щенка с собой увезёт, либо там же и голову сложит. Нет ему одному дороги назад. Всё дело на сыне воровского патриарха завязано.