Ложная девятка 11 (СИ) - Риддер Аристарх

— Твою мать Билли, это стоит миллионы! Мы все тут озолотимся! Как же я люблю СССР!

Звукоинженер кивнул. Разбогатеет тут конечно только Док, но сам факт хорошо сделанной работы в любом случае поднимал ему настроение

Бон Джови вышли после Скорпионз, и Джон, надо отдать ему должное, умел то, чего на этом фестивале не умел больше никто. Он умел вести стадион. Не заводить толпу, а именно вести, задавать ритм хлопков, начинать петь, останавливаться, подносить микрофон к первым рядам. Четыреста тысяч человек хлопали синхронно. Профессионал. Три песни, каждая отработана до микрона, ни одного лишнего жеста. Рок-н-ролл как часовой механизм.

Хорошо. Крепко. Но все ждали другого.

Другое пришло в одиннадцать вечера.

Над Тушинским аэродромом стояла августовская темнота, прорезанная лучами прожекторов. Техники убежали со сцены. Секунда тишины. Две.

Ангус Янг.

Шорты, пиджак, галстук, рожки. Рядом — Брайан Джонсон.

Про Джонсона нужно сказать отдельно. Девять лет назад, когда умер Бон Скотт и AC/DC взяли на его место невысокого лысеющего мужика из Ньюкасла, фанаты по всему миру точили вилы. Заменить Бона? Заменить голос, который был AC/DC? Невозможно. Святотатство. Конец группы.

А потом Джонсон открыл рот.

И оказалось, что этот визг, высокий, режущий, как будто специально сконструированный инженерами для того, чтобы пробивать любую аппаратуру, любой зал, любое расстояние, этот визг не заменил Бона Скотта. Он сделал кое-что поумнее: он стал другим голосом той же самой группы. Не копией. Не подражанием. Собственным звуком, который фанаты сначала приняли, потом привыкли, а потом полюбили. «Back in Black», альбом, записанный с Джонсоном через полгода после смерти Скотта, стал самым продаваемым в истории AC/DC. И одним из самых продаваемых в истории рок-музыки вообще.

И вот сейчас, на Тушинском, Джонсон озапел— и звук, который из него вышел, не был человеческим голосом. Сирена. Сигнал. Объявление войны.

«Shoot to Thrill».

Кто-то в первых рядах потом рассказывал, что почувствовал вибрацию в ногах, как от проходящего состава. Ритм-секция AC/DC работала как отбойный молоток: методично, точно, безжалостно. А сверху, Джонсон, который визжал так, что его было слышно, казалось, и без всяких динамиков, просто голыми связками, насквозь, через полтора километра поля. Ангус бегал под этот визг, маленький, мокрый от пота, в нелепой школьной форме, и играл так, будто от этого зависела чья-то жизнь.

«Back in Black». «Highway to Hell» — и толпа прыгала, и от этого пыль поднималась до колен, и в лучах прожекторов она выглядела как дым, так что казалось — поле горит. «T. N. T.» — «Хой-хой-хой-хой-хой!» — и толпа кричала «Хой!» в ответ, просто потому что так надо

«For Those About to Rock».

Финал. Пушечные залпы, пиротехника, грохот, и небо над Тушино вспыхивало, и парень в самодельной футболке с надписью «AC/DC», каждая буква обведена шариковой ручкой три раза, стоял в двадцатом ряду, и у него текли слёзы. Не от грусти. От перегрузки. Нервная система не справлялась с количеством счастья.

Когда AC/DC ушли, толпа не аплодировала. Толпа гудела. Низкий, утробный, продолжительный звук — как если бы земля сама издавала гул.

Первый день закончился.

Ночь. Москва не спала.

Метро работало до часу ночи, специальное распоряжение Моссовета. «Тушинская» была похожа на вокзал в день эвакуации: сплошной поток людей, мокрых от пота, охрипших, счастливых. В вагонах пели. Не какую-то конкретную песню — всё подряд: «Звезда по имени Солнце», «Highway to Hell», «Still Loving You», «Трава у дома». Иногда одновременно, в разных концах вагона, и получалась какофония, которая почему-то звучала лучше любого концерта.

У выхода из метро парень с гитарой, один из тысяч, играл «Back in Black», и вокруг него стояло человек тридцать, и все подпевали, хотя ни один не знал слов. «Бэк ин блэ-э-эк» — и дальше мычание. И это было нормально, потому что сегодня всё было нормально, сегодня можно было мычать, орать, плакать и обниматься с незнакомыми людьми.

В квартирах не выключали телевизоры. Центральное телевидение показывало фестиваль в записи, с купюрами, с осторожными комментариями ведущего, но показывало. И те, кто не попал, смотрели до трёх, до четырёх утра и завидовали, той белой, чистой завистью, от которой хочется не отнять, а тоже получить.

В гостинице «Россия» западные музыканты давали интервью, пили и не могли успокоиться. Ларс Ульрих, полупьяный, повторял в камеру одну фразу: «Вы не понимаете, что здесь произошло. Вы просто не понимаете». Бон Джови звонил домой в Нью-Джерси и рассказыал как было кртуо. Хэтфилд сидел в углу бара и молча пил пиво. Он вообще мало говорил в тот вечер. Только один раз, когда кто-то из журналистов спросил, чья была идея сыграть «Группу крови», Хэтфилд пожал плечами и сказал: «Правильная песня. Правильное место». И допил пиво.

Двумя этажами выше Слава Сергеев сидел на кровати в номере и разговаривал по телефону.

По планам Катя должна была быть с ним сейчас, но Сашка, этот очень себе на уме на уме молодой человек невовремя разболелся и чета Сергеевых решила что музыка музыкой но с бабушкой сына сейчас не оставишь. Поэтому только посол Unicef крутился как белка в колесе в Тушино и в гостинице Россия я его жена смотрела фестиваль по телеку.

На другом конце провода Катя держала трубку у уха двухлетнего сына, и мальчик сопел, и молчал, и иногда говорил что-то, в чём можно было угадать «папа», а можно было и не угадать. Катя время от времени подсказывала: «Скажи папе спокойной ночи», и сын молчал, и сопел, и это молчание стоило всего, что произошло за день.

Слава сидел, привалившись к стене, и слушал сопение в трубке. Внизу, в баре, рок-звёзды всё ещё пили. За окном ночная Москва переваривала то, что случилось на Тушинском аэродроме. А ему было всё равно.

Потом Катя забрала трубку.

— Уснул.

— Хорошо. Спокойной ночи.

— Тебе тоже. Завтра тяжёлый день.

— Да.

Пауза.

— Слава?

— М?

— Я горжусь тобой.

Он промолчал. Но она и не ждала ответа.

А на Тушинском аэродроме бригада уборщиков работала при свете фонарей. Пустое поле, усыпанное пластиковыми стаканчиками, сигаретными пачками, затоптанными самодельными плакатами. Им нужно было закончить до утра. Завтра — второй день.

Утро тринадцатого августа было пасмурным. Без солнца, без теней, люди сливались в одну серую массу от сцены до горизонта. Народу пришло больше, чем вчера, тысяч на сто пятьдесят, может двести. Кто-то был на обоих днях. Кто-то не попал вчера. Кто-то приехал ночным поездом, узнав от друзей.

Билли Джоэл сел за рояль в десять утра. «Piano Man», хрипловатый дружелюбный голос. Толпа, уставшая за ночь, ещё не готовая к новым ударам, расслабилась. Три песни. Поклон. Аплодисменты — искренние, удивлённые.

А потом начался хаос.

Следующими по расписанию шли Guns N' Roses. Одиннадцать тридцать. В одиннадцать тридцать на сцене не было никого. В одиннадцать сорок пять — тоже. В двенадцать — тоже.

За кулисами Док МакГи кричал в телефонную трубку. На том конце кто-то из команды GN’R говорил невнятное, и из невнятного следовало, что АксельРоуз находится в гостинице, не одет, у него болит голова, и он не уверен, что хочет выступать.

Док сказал голосом, который был тише крика, но страшнее:

— Передай ему, что если он не выйдет на эту сцену через час, я лично приеду в номер и вытащу его за ноги. И мне плевать, одет он или нет.

На сцену выпустили Парк Горького.

Советская группа с западным звучанием, вписанная в программу как запасные на случай именно такой ситуации. Они играли сверх плана, растягивая время, и в их глазах читалось и «мы на этой сцене!», и «нас сейчас убьют!» одновременно. «Bang» — толпа слушала, но слушала нервно. По рядам полз слух: «не приедут», «Аксель пьяным пошёл гулять по ночной москве и попал в вытрезвитель», «Аксель подрался со Слэшем и оба сейчас в милиции». Правда была проще и глупее: он просто проспал. Само собой что вечером он надрался как скотина, но для людей из его круга ни это ни многое другое, очень запрещенное и максимально разрушительное, не являлось помехой чтобы сыграть на таком фестифале. Он просто проспал.