— Глупо? — напряглась Медея.
— Я про твоих родственников знаю больше, чем про тебя. Хотя ты мой интерес, именно ты. Скажи, почему тебя назвали Медея? Это ведь что-то из мифа об аргонавтах, не так ли?
— Да, но… это обычное имя здесь. — как-то она растерялась, причем вполне искренне.
— Обычное? — переспросил я и приобнял ее за плечи. — Не сказал бы, что ты обычная. Удивительная внешность просто. И… ты ведь не вдова.
— Я все понимаю, — произнесла она, резко помрачнев. — Но это не должно тебя печалить.
— Почему?
— Мое бесплодие — мое проклятие.
Мне от этих слов даже стало как-то не по себе. В эти годы надежно диагностировать столь сложные заболевания не умели, а тут такая уверенность и обреченность в голосе.
— Вы расстроены? — спросила она, видя мою реакцию.
— Наша медицина весьма… сомнительна. Как так получилось, что вам, моя милая, поставили такой страшный диагноз?
— Три зимы назад я тяжело заболела. Просто слегла. Из-за чего пришлось отменить мою свадьбу — не до того стало. Выжила лишь чудом и молитвами матери. Но лучше бы умерла. Медики поставили страшный диагноз — чахоточное истощение [1]. Так что теперь внешне я женщина, но не способная дать жизнь. Пустышка, если угодно. Думаю, что это лучшее для нас решение, не так ли?
— Не говори так.
— Если бы я могла родить, и мы были настолько неосторожны… ваш отец растерзал бы меня. Он, говорят, очень скверно относится к такого рода союзам.
— Мы бы решили этот вопрос.
— Вы не можете так говорить. Вы не принадлежите себе. — грустно произнесла она и улыбнулась, почти вымученно. — В конце концов, я с вами не из-за возможности родить бастарда.
— А почему? Чтобы познакомить со своими родственниками? — улыбнулся я, но вежливо, стараясь не подпускать едкости ни в тоне, ни в виде.
— Ах… — отмахнулась Медея. — Я просто не смогла им отказать. Не поймут. Нет. Это все формальности. Мне просто стало ужасно любопытно. Вы ведь умирали. Об этом все вокруг судачили и жалели вас. Такой молодой и такая судьба. И тут случается чудо.
— Чудо случилось, если бы я откопался на третий день из могилы и пришел домой, сверкая голым задом.
— Почему голым? — хлопнула глазами эта рыжая особа.
— Так зачем целый костюм изводить на труп да мучится — одевать его. Положили бы сверху муляж из дешевой ткани и все.
— Едва ли подобным образом с вами бы поступили, — покачала она головой. — Вы великий князь. Не удивлюсь, если именно вас оденут в лучшее.
— Милая моя, ты бы знала, насколько порой бывают находчивы взяточники и воры. По бумагам — без всякого сомнения, купили бы самое дорогое, что получилось бы найти. Но на деле… хм… сомневаюсь. Тем более умирал бы я тут, в Аббас-Тумани, и гроб со мной везли бы в столицу заколоченным. Несколько недель. И ты думаешь, что кто-то стал бы проверять, во что я там одет по итогу? Упаси боже! Там подойти к гробу было бы испытанием, не то что его вскрывать. Или, если ума хватит, в жестянку какую тело запаяют.
— Фу… Георгий, ну зачем такие подробности? — поморщилась Медея, но больше игриво.
— Извини… Слушай, а как вообще все вокруг узнали, что у тебя чахоточное истощение?
— Слухи, сердце мое, слухи. Суток не прошло, как все соседи знали. Через неделю — округа. Будь уверен, о том, что мы с вами… хм… играем в шахматы вечерами, тоже уже судачат. Возможно, даже с подробностями, которые сами и выдумывают.
— А давай сломаем им все?
— Только если это вам не навредит, милый.
— Будет создавать тебе амплуа моей помощницы. Александр Яковлевич пока держит меня тут взаперти, не позволяя удаляться слишком далеко. Опасается рецидива болезни. А мне очень бы хотелось узнать получше — как тут все устроено по добыче нефти.
— Серьезно? — удивилась Медея.
— Более чем. И если тут имеется какой-то толковый делец, с которым можно иметь дело, я хотел бы с ним поговорить. О нефти. И о будущем.
— Быть может, вам все же придется пообщаться с моими родственниками поближе. — зловеще улыбнулась она.
— Да?
— Моя тетка была замужем за дядей Павла Осиповича Гукасова. Он сам армянин, но родство есть. И мы с ним знакомы. Более того, он даже оплачивал мое лечение на водах, после той злополучной болезни. Впрочем, бесполезное.
— И ты можешь к нему заехать в гости?
— Само собой, хотя я в его глазах побирушка, бедный родственник. И этот визит будет выглядеть крайне унизительным. Хотя выгнать он меня не посмеет. Но будет общаться, впрочем, не больше, чем должно для соблюдения вежливости.
— А как он отреагирует, если ты передаешь ему письмо от меня?
— Смотря чем закончится ваш разговор. Вы ведь пригласить в гости его хотите, не так ли?
— Допустим, мы не договоримся. — спросил я. — Каков итог?
— Просто посчитает проституткой и все. — пожала она плечами. — Быть может, вообще запретит появляться у него в гостях. Сами понимаете — я бесполезная родственница. А он и так был слишком добр ко мне.
— Ты так просто об этом говоришь?
— Милый… я неполноценна. Меня никто никогда не возьмет замуж. Приданного достойного у меня нет, чтобы на него кто-то позарился. А детей я родить не могу. Поэтому… мне, в общем-то, все равно. И будьте уверены, мне об этом постоянно напоминают.
— Грустно, конечно, что такая красота не найдет продолжения. — серьезно произнес я.
— А мне-то как грустно. — заметила она и голос ее чуть дрогнул. Самую малость. Такое не играют. Слишком тонкая эмоция. Полутень. Отзвук.
И я ее обнял, прижимая к себе.
Так мы и просидели минут пять или около того. Она даже немного поплакала. Чуть-чуть. Беззвучно пуская слезы. А потом… в общем, утешал я ее как мог, стараясь быть максимально нежным и ласковым…
— Ты так громко думаешь, — прошептала она, когда мы уже лежали, прижавшись. — О чем, если не секрет?
— А сколько у тебя было мужчин до меня? Обычно дамы отвечают, что я второй.
— Обычно? Серьезно? — развеселилась она.
— Да, вполне. То, что она не девица понятно. А обо всем остальном они стараются помалкивать.
— Какие смешные, — покачала она головой. — В наших кругах этого попросту не скрыть.
— Образ милая моя, образ, дамы очень любят игры и образы.
— Игры, говоришь? А угадай.
— Даже не хочу. Скажу больше — обижу, скажу меньше — тоже. Лучше ты мне ответь. Или не отвечай, если не хочешь.
— Двое, ты третий. — чуть помедлив, ответила она. — Как узнала, что бесплодна — не устояла. Юноша пылкий в любви клялся, замуж обещал взять. А потом… просто перевелся по службе. Следом попытался меня утешить его друг, пойдя по его стопам.
— И все?
— И все. Я же не так давно заболела. Так что к моему ужасному диагнозу добавилось страшное разочарование в мужчинах. А потом меня трижды пытались сделать любовницей при живой жене.
— И ты не согласилась.
— Согласилась? Нет. Это очень унизительно. Да и вообще я была на грани того, чтобы уйти в монастырь. — грустно улыбнулась она.
— А почему не ушла?
— Из-за вас. И из-за вашего исцеления. Это ужасно меня оживило и заинтриговало. Можете поспрашивать. Я узнала о том, что вы исцелились, живя в послушании при монастыре, и готовилась принять постриг…
Так, мы и болтали.
Долго.
Часа два или три. Не только разговаривали, конечно. Дело-то молодое. Хотя я и старался не вести себя как безумный кобель и держал паузу, уделяя внимания и объятиям с ментальной близостью. Женщины ведь нередко любят ушами.
А потом за мной зашел Никита, и мы отправились на стрельбище. Всей гурьбой. Захватив еще троюродного брата Медеи и какого-то поручика — его приятелем, которые все это время общались с лейб-медиком. Из вежливости. Так-то они ко мне приехали, но мне было не до них.
Зачем я их туда повел?
Не секрет.
Раз уж слухи тут, в Закавказье, так бойко гуляют, я решил плеснуть масла в огонь и устроить небольшое шоу. А то, как мне кажется, Александр Яковлевич с удовольствием мариновал бы меня тут годами. На излечении, «опасаясь рецидива».
