Царь нигилистов 7 (СИ) - Волховский Олег

— Ничего страшного, — сказал Гогель.

— Юридические дебри, — пригрозил Саша.

— Потерплю, — пообещал Гогель.

Ну, конечно! Это же не родственник камергера граф Соллогуб. Это страшный политический преступник. Даже не литератор Достоевский, а прямо глава заговора.

Петрашевский понимающе улыбнулся.

— У меня для вас подарок, Ваше Императорское Высочество, — сказал он, садясь за стол.

И протянул Саше две маленьких книжки.

«Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка», — гласило название. А на первой странице стояло посвящение покойному мужу Елены Павловны великому князю Михаилу Павловичу.

Две книжечки представляли собой два выпуска словаря.

Саша сразу понял, что это за «издание», ибо оно упоминалось в материалах дела.

«Словарь» вышел в 1846-м, первый выпуск проскочил цензуру и молниеносно разошёлся, а второй был изъят и три четверти тиража уничтожено. Но Михаил Васильевич как-то смог достать. Не хранил же у себя в Сибири!

— Спасибо! — искренне поблагодарил Саша.

— Что за книга? — спросил Гогель.

— Словарь иностранных слов, — признался Саша, — ничего особенного.

И протянул гувернёру первый выпуск, про который он помнил, что он менее радикален. И смутно надеясь, что не самый продвинутый Гогель не в курсе, что это. Со Страгоновым номер бы точно не прошёл. Даже с Зиновьевым — не факт.

— Дяде Михайло посвящён, — добавил Саша.

Гогель покрутил книжку в руках, прочитал штамп «допущено цензурой», открыл в паре произвольных мест. И ничего не понял.

— Что вас так развеселило, Александр Александрович? — прямо спросил он.

— Обрадовало, — уточнил Саша. — Это жуткий раритет, Григорий Фёдорович. Мечта библиофила.

И протянул Петрашевскому второй выпуск, которому, согласно материалам дела, гость приходился основным автором.

— Подпишите!

Тот подписал и вернул обратно.

Саша вежливо открыл издание и отпил чаю.

Второй выпуск начинался с буквы «м».

Саша полистал сначала из вежливости, но наткнулся на здоровую статью под названием «Национальное собрание», где автор пел дифирамбы французской дуалистической монархии, что продержалась около года с сентября 1791-го, где король оставался главой исполнительной власти. И обильно цитировал принятую тогда конституцию, прямо по статьям: права человека, выборы, парламент, независимый суд присяжных, равноправие и весь набор гражданских свобод.

И это было настолько бальзам на душу, что Саша залип. Вернулся к началу и перечитал ещё раз.

— Господи! — воскликнул он. — Михаил Васильевич! Вы действительно придерживаетесь сейчас тех взглядов на события во Франции конца прошлого века, которые здесь изложены в статье на букву «Н»?

Петрашевский вежливо кивнул.

— Признаться, думал, что вы гораздо радикальнее, — заметил Саша. — И морально готовился к жёсткой дискуссии. Монархия в том виде, который вы описываете, для вас действительно приемлемый вариант?

— Конечно, — сказал гость. — И в том виде, который вы описываете, — тоже.

— Речь о так называемой «конституции» Александра Александровича? — поинтересовался Гогель.

— Почему «так называемой»? — запальчиво спросил Саша. — Она может не нравиться, но всеми признаками конституции обладает.

— Мы возвращаемся к теме вашего выступления перед студентами в Москве в прошлом году? — поинтересовался гувернёр.

— Почему нет? — спросил Саша. — Это очень интересная тема. Я не могу свободно говорить даже у себя дома? В этих комнатах, подаренных мне государем, и отнюдь не за то, что я его сын?

Гогель не нашёлся, что ответить.

— Мне цесаревич пишет из Любавы, как он там дискутирует о политике, любуясь волнами балтийского моря, — добавил Саша. — Ему можно, а мне нет?

— Не думаю, что они обсуждают конституцию, — заметил Гогель.

— Почему? Крестьянскую эмансипацию они точно обсуждают.

— И цесаревичу дозволено больше, чем вам.

— Он ещё не император. А на днях мы с папа́ обсуждали польский вопрос. Вам бы плохо стало, если бы вы это послушали, Григорий Фёдорович. Примерно, как в операционной Пирогова. Ибо препарирование острой политической ситуации — тоже не самое приятное зрелище. А государь сказал мне «спасибо». Ибо ещё способен выслушивать правду, в чём его несомненное достоинство.

Гогель вздохнул и открыл первый выпуск «словаря».

— Григорий Фёдорович, вы бы сходили покурить, — примирительно сказал Саша. — Мне больно вам предлагать столь вредное для вашего здоровья занятие, но и мне свободнее, и вам спокойнее. И не придётся потом решать моральную дилемму: донести или не донести. Заговоров обещаю не плести. Государь, между прочим, давно понял мои цели, в отличие от вас с Зиновьевым. И предоставляет мне некоторую свободу.

Гогель, казалось, заколебался.

Тут вошёл Митька и с поклоном объявил:

— Ваше Превосходительство! Его Превосходительство генерал Зиновьев просит вас зайти!

Гувернёр покосился на Сашу, потом на Петрашевского, потом на Митьку.

Но встал, положил «Словарь» на стол и сказал:

— Я ненадолго вас оставлю.

Когда он вышел, Саша возвёл глаза к потолку и широко перекрестился.

— Простите, Михаил Васильевич, если оскорбляю ваши антирелигиозные чувства! Насколько я понял из ваших показаний на следствии, вы атеист.

— Из «материалов дискуссионного клуба»? — усмехнулся гость.

— Следственное дело несколько шире записок вашего клуба, там же не только показания агента Антонелли.

— Да, иногда хочется возблагодарить небо, даже если там никого нет, — заметил Петрашевский. — Вы подкупили лакея?

— Хорошая идея, — усмехнулся Саша, — возьму на вооружение. Но нет, совпало. Возможно, я даже знаю, о чём будет разговор.

Гость посмотрел с любопытством.

— У нас тут грядёт смена власти в учебных комнатах, — объяснил Саша. — Думаю, господа генералы будут обсуждать стратегию борьбы с партией Августа Гримма.

— Жаль, что не я ваш гувернёр, — заметил Петрашевский.

— Мне тоже. Но мама́ ни в какую!

— Вы что меня предлагали?

— Конечно. Я и Герцена предлагал. Тем более, что Александр Иванович высказывал некоторые мысли по поводу нашего с братьями воспитания в одном из номеров «Колокола». Но, у меня матушка не обладает для этого достаточной широтой взглядов.

Петрашевский усмехался в бороду.

— Я бы и Достоевского предложил, если бы счёл возможным, отвлекать его от литературной деятельности, — сказал Саша. — Передавайте, кстати, ему привет.

Гость кивнул.

— А что там в Польше? — тихо спросил он.

— Хоронили вдову революционного генерала, собралось несколько тысяч человек, как на ваших иркутских похоронах Неклюдова. Но закончилось куда менее мирно. Толпа пошла на православное кладбище и осквернила могилы.

— Отношение поляков к русским можно понять, — заметил Петрашевский. — Как к поработителям. Это ненависть угнетённых.

— Понять можно, — согласился Саша. — Но вы как законник должны понимать, что такие вещи наказуемы в любом кодексе. Есть такая статья в Кодексе Наполеона?

— Уголовном кодексе 1810 года? — попросил уточнить гость.

— Разумеется, не в Гражданском же!

— Есть: «violation de tombeaux ou de sépultures». Нарушение захоронений. Кратковременное тюремное заключение или штраф. Но в данном случае, думаю, что любой суд присяжных их бы оправдал.

— Почему, Михаил Васильевич? Разве все те, кто там лежат, участвовали в подавлении прошлого восстания?

— Ноябрьского восстания, — уточнил Петрашевский. — Это совершенно неважно. Они имеют право на ненависть.

— Не самое лучшее чувство, — заметил Саша.

— Естественное, — возразил гость.

— Вы считаете, что Польшу надо отпустить?

— Безусловно, — сказал Петрашевский. — Каждый народ имеет право решать свою судьбу.

— Принцип национального самоопределения прекрасен, но есть нюансы. Во-первых, это дискредитирует политику реформ. Во-вторых, может привести к войне с нашими коллегами-угнетателями: Австрией и Пруссией. Нам только войны сейчас не хватало!