А рядом шло всё то, что и должно было идти рядом. В одном полку старшина сложил половину комплектов в каптёрку, потому что «бойцы попортят». В другом командир батальона на внезапной проверке бодро и даже уверенно выдал выученную ерунду, а когда его спросили, сколько у него батарея держит на морозе, смотрел так, будто его спросили про устройство паровоза. В третьем таблицы частот успели переписать заново, красиво, от руки, и снова сделали из них такую кашу, что радисты матерились уже по новой причине.
Сталин дочитал до конца, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза всего на секунду. Потом открыл. На столе уже лежала следующая папка.
Харьков.
Кошкин писал сухо, без жалоб. Он вообще, похоже, окончательно выздоровел ровно в той мере, в какой выздоравливают люди вроде него: просто перестал тратить время на то, чтобы замечать, что у него что-то болит. По коробке было всё ещё тяжело. По литейке уже лучше. Башенка двигалась медленно, но двигалась. Морозов, как выходило из приписки внизу, опять спорил со всеми и сразу, что почему-то успокаивало. Если в Харькове перестанут спорить, тогда и надо будет пугаться. План декабря вытягивали из последних сил. Где-то опять недодали, где-то вытащили за счёт ночных смен. Сергей задержал палец на цифре выпуска, потом перевёл взгляд на строку про брак. Смешное было ощущение. Ещё весной это всё висело разговорами, осторожными оценками, надеждой успеть хотя бы развернуть серию. Теперь машины уже стояли на полу, пахли маслом, жгли людям нервы, ломались, снова шли в работу. Плохо. Мало. Но уже по-настоящему.
Он отложил харьковский лист, взял следующий, от Берга бумаги всегда пахли немного не канцелярией, а лабораторией. Даже когда это был обычный отчёт, в них всё равно сидела какая-то упрямая инженерная сухость. К концу года успели поставить меньше, чем хотелось. И больше, чем ещё летом считалось реалистичным. Первые станции тянулись тяжело, с перебоями. С антеннами, которые делали почти вручную, с людьми, которых на ходу учили новой работе. По ПВО всё ещё было дыр больше, чем станций. Но дело налаживалось. Это тоже много значило.
Поскрёбышев стоял у двери, ждал, когда он освободит верхние листы.
— Что с авиацией? — спросил Сергей, не поднимая головы.
— Принесут через десять минут. Смушкевич звонил рано, сказал, что цифры уточняют.
— Уточняют под праздник?
Поскрёбышев чуть шевельнул плечом.
— Видимо, хотят встретить честно.
— Не выйдет.
Тот кивнул. Они оба это понимали.
В коридоре было тихо. Не совсем, всё-таки Кремль, 31 декабря, дежурные, связь, охрана, телефоны, люди с папками, люди без папок, люди, которые сегодня уйдут домой поздно и уже не удивятся. Но тише обычного. Где-то дальше, возле приёмной, кто-то шепотом спорил, можно ли уже поставить в углу ёлку, раз её всё равно привезли, или лучше не злить начальство видом игрушек в коридоре.
С авиацией вышло как и ожидалось. Школа росла, но медленно. Инструкторов добавили, программу выжали, людей гоняли жёстче, чем раньше, и всё равно времени не хватало. Старые командиры сопротивлялись уже не в лоб, а тише, изобретательнее. Делали вид, что приняли новую тактику, а на местах продолжали гонять привычное. В отчёте это не писали, но вождь уже умел читать между строк. Слишком много было в формулировках ровности.
Он положил этот лист поверх остальных и некоторое время просто сидел, глядя на стопку. Связь. Танки. Радары. Авиация. Далеко, почти за горизонтом, уран. Страна входила в новый год с ворохом недоделанного, со спешкой, с заплатами, с людьми, которых приходилось будить криком, страхом, работой, чем угодно. И всё-таки что-то менялось в лучшую сторону.
Вошёл Молотов:
— Чай есть?
Сталин даже не сразу ответил. Настолько человечески и устало это прозвучало.
— Найдётся, — сказал он и нажал кнопку звонка.
Пока несли чай, Молотов сел к столу сбоку, снял очки и тёр глаза большим и указательным пальцем, как будто хотел пальцами же убрать из головы шум. Чай принесли в толстых стаканах с подстаканниками. Поскрёбышев поставил, молча вышел. Молотов отпил осторожно, подул и только потом спросил:
— Что там?
Сталин двинул к нему верхний лист.
— Связь. Чуть лучше.
Молотов надел очки, пробежал страницу, вторую. На полях увидел карандаш Пересыпкина, чуть усмехнулся.
— Злой он человек.
— Полезный.
— Да. Такие сейчас полезны.
Он дочитал, отложил бумагу, взял харьковскую.
— Кошкин держится?
— Держится.
— Хорошо.
Больше про Харьков Молотов ничего не сказал. Вождь был ему благодарен за это. Не хотелось сейчас ни пафоса, ни разговоров о спасённых людях. Всё это уже давно перестало быть красивой историей. Это была просто работа, за которую ещё платить и платить.
Некоторое время пили молча. За окном начинало темнеть, хотя день и так толком не наступал. Во дворе охрана менялась у прохода.
— Длинный год вышел, — сказал Молотов наконец.
Сергей посмотрел на него.
— Да.
— И следующий будет длиннее.
Это он сказал уже без очков, глядя куда-то в окно, где ничего, кроме серого стекла и размытых огней, видно не было. Сергей-Сталин ничего не ответил. Тут и отвечать было нечего.
Молотов допил чай, поставил стакан аккуратно на блюдце.
— По Прибалтике подведём уже в январе, — сказал он. — Бумаг ещё ворох. Но тут без сюрпризов.
— Сюрпризов нам и без того хватит.
— Хватит, — согласился Молотов и поднялся. — Домой поедешь?
Сергей пожал плечами.
— Посмотрю.
— Посмотри, — сказал Молотов. — Только недолго.
И вышел.
После него в кабинете стало просторнее и почему-то холоднее. Сталин переложил бумаги. Снизу оказался лист по урану, короткая служебная записка, почти напоминание.
Пару раз заходил Поскрёбышев, один раз Шапошников прислал короткую записку по проверкам, ещё более сухую, чем утренние сводки.
К ночи Кремль затих уже всерьёз. Коридоры опустели, телефоны звонили реже, охрана двигалась мягче. Даже Поскрёбышев зашёл в последний раз.
— Всё на сегодня, — сказал он. — Если что-то срочное, соединят.
— Домой поезжай.
Поскрёбышев кивнул, но с места не двинулся.
— А вы?
— Потом.
— Понятно.
Он всё-таки ушёл и Сталин остался один.
Следующая книга серии https://author.today/work/570715
