Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений

— «По форме», — сказал Кондратенко негромко.

— По форме.

— «По форме» — это значит, что в форме они напишут одно, а в крепости услышат другое. И услышат сначала здесь, потом — у начальника укреплённого района.

— Ваше превосходительство.

— Дмитрий Алексеевич, я её не оспариваю. Я её принимаю.

Он сложил бланк в той же середине, как был сложен, и убрал во внутренний карман френча — не в стол, а в карман. Это маленькое, никому не предназначенное движение и было той самой разницей, которая отличает «принять телеграмму» от «принять её всерьёз».

— Завтра вечером — к Коменданту. Не на доклад. На разговор.

— В шесть?

— В шесть.

В воскресенье пятого декабря шёл первый ровный, мелкий снег — не густой, как ждалось третьего, а тонкий, бесшумный, ложащийся не по земле, а по стенам, по карнизам, по тулье фуражек извозчиков; за два часа белым стало не покрыто, а только подведено по краям. К шести вечера снег прекратился. Старый город пах углём и дымом из двух труб, которыми отапливались казённые квартиры; в окнах нижнего этажа служебной квартиры Коменданта горел жёлтый свет, ровный, рабочий, без салонной мягкости.

Кабинет Смирнова Константина Николаевича был тем же, в котором Волков впервые молчал в начале июня: два плана на стене, икона Спаса в углу, простой стол без кружев и сукна, два жестяных подстаканника с горячим, не сладким чаем, мундир Смирнова застёгнут до последней пуговицы, без единой складки. Свет от лампы лежал на бумаге так ровно, что краёв тени почти не было.

Смирнов поднялся из-за стола только при входе Кондратенко, не садясь сразу обратно; принял Волкова коротким кивком, без формулы; указал на стул не у стола, а у стены, на полшага в сторону. «Капитан, садитесь не близко. Это разговор начальника сухопутной обороны и Коменданта. Вы — слушающий».

— Так точно, ваше превосходительство.

— Я прочёл телеграмму Сахарова, — сказал Смирнов Кондратенко, не теряя времени. — Я её принимаю в том виде, в каком она получена. По уставу — пятьдесят шестая о Совете обороны не сдвинута; председательство — за мной; ваши решения по сухопутному участку — теперь самостоятельны. По форме. По существу — мы оба понимаем, что означает «по форме». В крепости, как вы знаете, есть два начальника. Один из них — я. Другой — Анатолий Михайлович. С телеграммой Сахарова я не теряю председательства; вы не теряете подчинённости в командной вертикали. Меняется только право на подпись по обороне.

— Меняется.

— Если кто-то у Анатолия Михайловича вам скажет, что эта телеграмма меняет в крепости порядок Положения, — это будет не тот, кто читал Положение. Я жду, что в декабре нам всем придётся читать Положение. Я к этому готов.

— Ваше превосходительство.

— Если зимой по чьему-то слову мне понадобится собрать Совет обороны раньше, чем это будет ожидаться по нормальной процедуре, — я соберу. И я предпочёл бы, чтобы он был собран по моему распоряжению, не по чужому, и не позже, чем будет нужно.

— Это в нашем общем интересе, ваше превосходительство.

Смирнов перевёл взгляд на Волкова. Это был первый взгляд за весь вечер — недолгий, ровный, как приставленная к бумаге линейка.

— Капитан. Я знаком с вашим послужным с июня прошлого года. По вчерашнему дню — я знаю не больше того, что мне положено знать как Коменданту крепости. Ровно столько, сколько Роман Исидорович счёл нужным сообщить мне под своей подписью. Этого достаточно. Я не задам вам вопроса об источнике, как не задал его в июне. Я исхожу из того, что Коменданту крепости больше пользы приношу ровным сном, чем лишней осведомлённостью. Согласны?

— Согласен, ваше превосходительство.

— С кратким докладом по своему участку — через две недели.

— Через две недели.

На обратном пути из Старого города Кондратенко ехал молча; молчал и Волков. Двуколка шла мимо китайского квартала, где в открытых дверях лавок горели красные бумажные фонари, по одному на хозяина, в третий день первой декады декабря; вдалеке, со стороны гавани, шёл низкий, не утробный, не гулкий, а как будто рабочий, привычный гул — разгрузка какого-то парохода. Снег, тоньше прежнего, опять начал ложиться.

Только у крыльца штаба, спускаясь с подножки, Кондратенко сказал — не Волкову, в сторону, как говорят сами себе:

— У нас теперь у Смирнова — союзник по Положению. Это хорошо. Это значит, что одну из двух нижних линий мы можем не считать.

— Я понял, Роман Исидорович.

— Не нужно понимать, Дмитрий Алексеевич. Нужно действовать.

В понедельник шестого декабря из штаба укреплённого района пришли сразу три бумаги. Звегинцев положил их в первой половине дня на стол Кондратенко в той последовательности, в какой принимают пакеты по форме: первым — служебный вопрос о фуражном довольствии в декабре, по уменьшенной норме, с пометкой «прошу подтвердить лично»; вторым — представление на полковника Сахарова — другого, артиллерийского, однофамильца, по производству со старшинством с октября; третьим — частная просьба от штаба укреплённого района о переводе одного штабс-капитана из 25-го Восточно-Сибирского полка в распоряжение начальника укреплённого района «для усиления штабной работы по восточному участку».

Третью бумагу Кондратенко прочёл, не меняясь в лице, и положил отдельно. Это была не служебная просьба, это была проверка: фамилия штабс-капитана не имела отношения к Волкову, отношения к Северному фронту тоже не имела, и формально согласие или несогласие Кондратенко было фактом небольшим. Но запрос от начальника укреплённого района на штабс-капитана из дивизии Кондратенко, поданный через два дня после телеграммы Сахарова, в обычные времена прошёл бы по другому каналу. Теперь он лёг на стол Кондратенко именно затем, чтобы Кондратенко увидел: «новое право на самостоятельные решения» уже начали испытывать на прочность через мелочи.

— Звегинцев. На первую — подтверждаю, доведите до Некрасова. На вторую — представлять не я, в составе подписантов поставлю Семёнова — он его знает. На третью — ответьте, что без замены штабс-капитан с дивизии не уходит; замену прошу указать. Если замены не пришлют — значит, не было нужды.

— Слушаюсь.

— И ещё, поручик. К концу декабря таких «частных просьб» будет больше. Я не собираюсь раздражаться. Я собираюсь подписывать.

Звегинцев вышел.

Волков, стоявший у окна, ничего не сказал; нечего было говорить. На бумаге всё было обычное: фуражное, кадровое, представление к чину. В крепости — начало того тихого, не громкого, без объявления войны, испытания на излом, в котором проигрывает не тот, кто кричит, а тот, кто перестаёт подписывать. До Рождества по тому самому внутреннему счётчику, который у Волкова шёл с ноября, оставалось девятнадцать дней.

К десятому декабря снег уже лёг ровным тонким слоем по всем улицам Тигрового хвоста. Лошади на каменном углу за церковью к утру стояли в инее по гриве; кучер-китаец у штаба, тот же, что возил позавчера в Старый город, уже надел поверх стёганки овчинную безрукавку. Гавань утром гудела не сильнее, чем накануне; но к одиннадцати по часам пошёл первый за неделю звук одиннадцатидюймовой батареи, теперь уже не пристрелочной по форту № 2, а рабочей, в гавань, по «Полтаве» в доке. В крепости звук этот шёл не привычный, а нарастающий, как нарастает не одна нота, а сразу две — тонкая и тяжёлая, через камень и через грудь.

Огнев пришёл на квартиру в одиннадцатом часу — в шинели, в фуражке, с правым ухом всё ещё под марлей под фуражкой; в правой руке — полевая записная тетрадь, в левой — небольшой опечатанный сургучом конверт. Семён принял шинель в сенях и долго не уходил с ней.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Огнев. — Пришёл по форме.

— Тихон Савельич. Садитесь.

Огнев сел не у стола, а на стул у двери. Конверт положил на стол не сразу. Он сначала обвёл глазами квартиру — лист Петряева, сложенный вдвое; жестяной чайник на печке; будильник на стене над комодом, та же стрелка. Только после этого положил конверт.