— А что предлагаете вы? Раздавать милостыню нищим у ступеней Нотр-Дам де Пари?
Я улыбнулся как можно более добродушно и ответил:
— Милостыня — это когда раздают рыбу. Я предлагаю раздавать удочки.
— Ой ли?
— За последние полгода я оснастил всем необходимым полсотни школ для рабочих и бедных детей. Лично. На свои деньги. В лечебнице при Андреевском соборе на Ваське уже который месяц идут вполне успешные испытания лекарства от чахотки. Дешевого, кстати. То есть, оно будет доступно и бедным. Боюсь ошибиться, но это больше, чем сделали все наши российские социалисты для простого народа лет за десять. Конкретного. Материального.
— Мы просвещаем!
— Просвещение, Надежда Константиновна, это изучение наук. Вы же формируете секты. Я почитываю газеты социалистов. И могу вам так сказать: сущая муть. Их редакторов нужно уволить за некомпетентность.
— О! Вас они так задевают?
— Меня? Едва ли. Просто читать их приходится, чтобы держать руку на пульсе. А читать скучно. Что в этих газетах? Процентов восемьдесят их содержания сводятся к оскорблениям, призывам к свержению власти и самолюбованию. Все. Остальное — всякого рода организационные вопросы. Просто поток грязной, мутной воды.
Она не стала отвечать, лишь усмехнулась с легким пренебрежением.
— Отличный прием, Надежда Константиновна, — подмигнул я ей. — В ситуации, когда возразить нечего так и надо. Надо только добавить, что я варвар, который не понимает высоких целей прогрессивной части нашего общества.
— Вы просто хотите оставить фабрики их хозяевам, а власть сохранить за все этими… — она запнулась, сообразив, куда ее несет.
— Договаривайте уж, — усмехнулся я. — За все этими Романовыми. Смелее, здесь все свои. Один Романов, пять казаков и полсотни зевак.
— Вы сами это сказали, — сухо заметила она.
— Власть, Надежда Константиновна, только кажется привилегией. И только лишь идиоты ее таковой и почитают. Но на деле это ответственность, помноженная на одиночество. Желающих ее захватить — легионы. Умеющих ею распорядиться — единицы. Ваши товарищи по этой части хороши особо. Люди, которые не управляли даже артелью, начитавшись книг о политэкономии от человека, который не мог даже прокормить свою семью, решили, что уже готовы управлять государствами. Это звучит не смело. Это звучит как анекдот.
— История рассудит, — тихо сказала она.
— Обязательно рассудит, — легко согласился я, вспоминая события 1991 и 93 годов, которые происходили на моих глазах.
Кто-то скажет — случилась измена.
Да.
Ну так и что? Никто ведь с оружием в руках не побежал защищать Страну Советов. Даже ее рьяные апологеты. И это был диагноз. Во всяком случае — для меня. Конечно, у всех были шикарные оправдания. Но это было неважно.
Не то чтобы я был противником Союза. Нет. Я в нем родился и вырос. В прошлой жизни. И воспринимал его как данность, без пустого возвеличивания или порицания. Но главное — там, в 91-ом, молодым офицером, я осознал главное. Любое значимое общественное потрясение ведет лишь к одному — к власти прорываются мерзавцы и проходимся, а народ страдает.
Всегда.
И я не хотел этого.
Меня тошнило от «французской булки» этой империи. Но вместе с тем я приходил в ужас оттого, что будет, если начать это все «разрушать до основания». И сколько миллионов людей умрут прежде срока. А сколько обнищают или будут попусту страдать.
Борьба и единство противоположностей в чистом виде.
Она молчала.
Внимательно и даже с каким-то подозрением смотрела мне в глаза и молчала. Видимо, мои мысли тоже слишком явно отразились там, где не нужно.
И тут прилетел легкий шквал, дернув полы ее пальто. Надежда Константиновна зябко повела плечами и спешно все оправила.
— Холодно, — наконец произнес я. — Стоим посреди Невского. Мерзнем. Зеваки вон уже пари заключают, о чем это великий князь с барышней четверть часа беседует. И ставки, я подозреваю, делают самые вздорные.
— Действительно, — покосилась на них Крупская, снова поежившись от холода и сырости.
— Предлагаю продолжить в тепле. Чай у меня отменный. Да и спор наш занятный.
Вот теперь она растерялась по-настоящему.
Впервые за весь разговор.
Она посмотрела на меня, на автомобили, на казаков, снова на меня. И в ее глазах чувствовалось удивительная смесь взаимно исключающих мыслей и эмоций.
Я ее не торопил.
Стоял и ждал.
Минута.
Другая.
Капель отсчитывала секунды не хуже метронома.
— Этот визит ничего не значит, — наконец, произнесла она строго, когда любопытство взяло в ней вверх.
— Разумеется, — согласился я. — Ровным счетом ничего. Чай вообще самый бессмысленный и безобидный из напитков.
Она бросила на меня подозрительный взгляд — не издеваюсь ли. Я же постарался изобразить лицо честнейшего человека империи. Полагаю, что именно так выглядят все мужчины, которые обещают не приставать к даме, приглашая ее к себе.
Мгновение.
Надежда Константиновна приняла мою руку и решительно села в авто. Словно нырнув в прорубь.
Я же даже немного растерялся.
Ну а что? Я ведь до конца не верил, что она согласится. Но теперь… теперь это уже было настоящим вызов. Делом чести, если так можно выразиться. И попыткой упредить Владимира Ильича в его любви… кхм… к революции…
Мотор фыркнул.
Толпа ахнула.
И мы понеслись по Невскому сквозь капель, солнце и лужи навстречу чему-то новому и крайне занятному…
