Сталин задумался, помешивая трубкой. Он прошёлся ещё раз вдоль стола, затем остановился и посмотрел на Судоплатова:
— Павел Анатольевич, а что вы думаете о самом Гридне? Вы работали с ним. Насколько он надёжен?
Судоплатов выпрямился, чувствуя на себе пристальный взгляд Верховного:
— Товарищ Сталин, Гридень — исключительно талантливый тактик. Его методика не имеет аналогов в РККА. Он предан делу, работает без устали и не требует к себе особого внимания. Но… — он сделал паузу, подбирая слова, — он слишком загадочен. Мы до сих пор не знаем его настоящего имени, его прошлого. Документы, которые он предъявил принадлежат погибшему командиру. Это установлено точно, также он не жил в СССР, но его русский язык родной, правда немного необычный. Он по-прежнему остаётся человеком загадкой, без прошлого.
Сталин нахмурился, но в его глазах промелькнула не столько тревога, сколько любопытство:
— Значит, он человек без прошлого. Это интересно. Но если он работает на нас и приносит победы, пусть остаётся там, где нужен. — Он посмотрел на Берию. — Однако, Лаврентий, я хочу, чтобы за ним установили негласное наблюдение. Пусть он и дальше командует своими бригадами, но вы должны знать каждый его шаг. Кто он, откуда, куда исчезает по ночам. Мне нужна полная картина.
Берия кивнул, и в его глазах мелькнула холодная усмешка:
— Будет исполнено, Иосиф Виссарионович. Я уже отдал распоряжение приставить к нему человека. Он будет работать под видом радиста, входящего в группу обеспечения. Никто не узнает о его истинной роли.
Сталин вернулся к карте, провёл пальцем по линии Днепра:
— Делайте. А теперь — обсудим ближайшие планы наступления. Генерал Василевский, докладывайте.
Совещание продолжилось, но Судоплатов на мгновение задержал взгляд на Берии. Он знал, что «негласное наблюдение» — это не просто слежка. Это контроль. И если Гридень сделает что-то не так, его судьба будет решена быстро и без лишнего шума.
Украина. Окрестности Полтавы. Тот же овраг.
20 мая 1942 года. 23:30.
Ночь опустилась на степь, влажная и тёплая. В овраге, где стояли замаскированные «Опели», горел один костёр, прикрытый от воздушного наблюдения маскировочной сетью. Гридень сидел у огня, изучая карту, на которой новыми красными кругами были отмечены цели для следующей ночи. Он чувствовал себя уверенно — операция шла по плану, отряды работали слаженно, и результаты были впечатляющими. Но где-то в глубине души его грызла тревога.
К нему подошёл Семенов, присел на корточки. В руках он держал планшет с разведданными.
— Товарищ Гридень, разведка донесла: немцы начали выдвигать автоколонны из Днепропетровска на восток. Похоже, пытаются перебросить горючее для остатков 1-й армии. Колонна большая — не менее тридцати грузовиков, прикрытие — два броневика и мотоциклетный взвод.
Гридень поднял глаза. В свете костра его лицо казалось вырезанным из камня — спокойное, сосредоточенное. Но Семенов заметил, как он на мгновение задержал взгляд на тени, мелькнувшей на склоне оврага. Он уже несколько дней чувствовал, что за ними следят, но не мог понять — кто. Немцы? Или свои?
— Значит, они ещё не поняли, что проиграли, — тихо ответил Гридень. — Тем лучше. Мы встретим их на марше. Завтра в три часа ночи — выдвижение. Две группы: первая ударит по голове колонны, вторая — по хвосту. Без шума, без задержек. И главное — ни одного грузовика с топливом не должно дойти до Краматорска.
Семенов кивнул, записывая приказ в планшет.
— Будет сделано.
— И ещё, Семён, — Гридень понизил голос, почти до шёпота, — я хочу, чтобы ты проверил одного человека. Новый радист, которого нам прислали из штаба. Он появился два дня назад. Что ты о нём знаешь?
Семенов нахмурился:
— Обычный радист, товарищ Гридень. Молодой, исполнительный, работает без нареканий. А что?
— Ничего, — покачал головой Гридень. — Просто мне показалось, что он слишком внимательно смотрит на меня. И он слишком часто выходит на связь с Центром, даже когда нет шифровок. Присмотри за ним. Но осторожно.
Семенов понял намёк. Он был опытным офицером НКВД и знал, что такое «негласное наблюдение». Выходит, за Гриднем следят свои. Но зачем? Неужели Москва не доверяет человеку, который принёс им победу?
— Понял, товарищ Гридень. Я присмотрю.
Гридень кивнул и снова перевёл взгляд на карту. Он знал, что времени у него осталось немного. Портал, через который он попал в этот мир, ждал его. Он чувствовал это — странное, тянущее ощущение в груди, словно кто-то звал его обратно. Через несколько дней он уйдёт. Но сначала нужно довершить начатое.
Он допил чай и тихо сказал:
— Весна сорок второго года только начинается, Семён. И мы сделаем так, чтобы она стала их последней весной на нашей земле.
Семенов молча кивнул. Он не знал, что Гридень говорит не только о немцах.
Лондон. Даунинг-стрит, 10. Резиденция премьер-министра.
23 мая 1942 года. 11:00.
В кабинете Уинстона Черчилля пахло сигарами и старым деревом. Премьер-министр, в неизменном пиджаке поверх полосатой рубашки, сидел в кресле с массивными подлокотниками и изучал свежие сводки из Москвы. Рядом стоял сэр Стюарт Мензис — начальник МИ-6, высокий, сухой, в безупречном костюме.
Черчилль отложил сигару, вздохнул и провёл ладонью по лысеющей голове.
— Стюарт, вы понимаете, что происходит? — сказал он, и голос его звучал с плохо скрываемой тревогой. — Сталин не просто выстоял под Харьковом. Он разгромил группу армий «Юг»! Если Красная Армия пойдёт такими темпами дальше, к сорок третьему году русские танки будут стоять на Рейне, а мы всё ещё будем торговаться за второстепенные плацдармы в Африке и Италии.
Мензис подошёл к столу и положил перед премьером толстую папку с грифом «Ультра»:
— Наши аналитики из Блетчли-парка подтверждают: немцы сломлены не численностью, а асимметричной тактикой советских спецвойск. Мы перехватили несколько немецких шифровок, где говорится о «Школе Гридня» — это не партизаны, это профессиональные диверсионные бригады НКВД, использующие миномёты, управляемые мины и отход по балкам. Они уничтожили логистику Клейста, оставив Джерри без топлива и боеприпасов, и это решило исход битвы. Красная Армия перехватила инициативу.
Черчилль нахмурился, взял сигару, но не зажёг — просто подержал её в руке, словно ища опору.
— Значит, русские освоили методы, которые мы считали невозможными? И теперь они будут наступать по всему фронту? — Он поднялся и подошёл к окну, глядя на серый лондонский дождь. — Мы не можем сидеть сложа руки. Если мы не откроем Второй фронт в сорок третьем году, мы опоздаем к разделу Европы. Сталин будет диктовать условия, а мы останемся с пустыми руками.
Мензис кивнул:
— Я уже подготовил меморандум для президента Рузвельта. Нам нужно срочно форсировать подготовку к операции «Оверлорд». И, возможно, активизировать наши спецслужбы — у русских есть «Школа Гридня», а у нас? Нам нужно догонять.
Черчилль резко повернулся:
— Да, догонять. И, Стюарт, я хочу знать всё об этом Гридне. Раздобудьте нам информацию — через Стокгольм, через Анкару, через кого угодно. Если Сталин нанял такого человека, мы должны понять, как он мыслит. Возможно, нам пригодятся его методы… или он сам.
Мензис записал распоряжение в блокнот, но в его глазах мелькнула тень сомнения — найти человека, которого не существует в официальных документах, было почти невозможно.
Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет.
24 мая 1942 года. 14:00.
Президент Франклин Делано Рузвельт сидел в инвалидном кресле у камина, в котором горел огонь — несмотря на позднюю весну, вечера в Вашингтоне были прохладными. Напротив него стоял начальник УСС генерал Уильям Донован, держа в руках донесения из Лондона и Москвы.
— Генерал, я прочитал вашу аналитику по Харькову, — медленно произнес Рузвельт, поправляя очки. — Если я правильно понимаю, советские войска нанесли немцам поражение, сопоставимое по значимости с битвой за Москву?
