Роковой год (СИ) - Смирнов Роман

На следующее утро он принял решение.

Искать новые источники в Москве стало слишком опасно, после истории с Лебедевым любой контакт мог оказаться ловушкой. Но была другая возможность, о которой он думал уже несколько дней и которую до сих пор отбрасывал как слишком рискованную.

Ковров.

Небольшой город, триста километров от Москвы. Оружейный завод. Если там действительно происходило что-то важное, следы должны были остаться — люди, которые видели, слышали, знали. Люди, которых можно было найти и с которыми можно было поговорить.

Проблема состояла в том, что Рихтер не мог поехать туда сам. Дипломат, покидающий Москву без уважительной причины, немедленно привлекал внимание. А «посмотреть на оружейный завод» — это не та причина, которую можно было указать в заявке на выезд.

Глава 5

Кирпич

Машина свернула с Можайского шоссе и поехала по улице, которой не было на карте. Вернее, улица была — колея в снегу между двумя рядами бараков, но названия у неё не было, и номеров на бараках тоже.

Сталин смотрел в окно. Власик, сидевший рядом с водителем, молчал, он уже привык к таким поездкам и знал, что вопросы лишние. Когда хозяин хотел куда-то поехать, он говорил куда. Когда не хотел объяснять зачем не объяснял.

Сегодня утром он сказал: хочу посмотреть, как строят жильё. Не показательный объект, не тот, который готовят к сдаче и красят фасад за ночь до приезда комиссии. Обычную стройку, где работают обычные люди.

Власик позвонил куда-то, выяснил адреса. Их было несколько — на Соколе, в Измайлово, здесь, на западной окраине. Сталин выбрал этот, не объясняя почему. Может, потому что дальше всех от центра. Может, потому что название района — Кунцево напомнило о даче, о тишине, о чём-то, не связанном с войной и бумагами.

Машина остановилась у забора. Забор был деревянный, покосившийся, с облупившейся краской, которую, похоже, никто не обновлял с прошлого лета. За забором торчал скелет здания пять этажей, кирпичные стены без окон, строительные леса, присыпанные снегом.

— Ждите здесь, — сказал Сталин и вышел.

Холод ударил сразу. Сухой, колючий, январский. Он поднял воротник шинели, надвинул шапку глубже. Пошёл к воротам.

Охранник у ворот пожилой мужчина в тулупе, с берданкой, которая, вероятно, не стреляла со времён гражданской посмотрел на него, открыл рот, закрыл. Открыл снова.

— Вы… вам…

— Мне на стройку, — сказал Сталин. — Где прораб?

Охранник указал куда-то в сторону здания, не в силах произнести ни слова. Рука у него заметно дрожала.

Стройка жила своей жизнью. Это было первое, что он заметил, пройдя через ворота: здесь работали. Не делали вид, не изображали бурную деятельность для проверяющих просто работали, потому что работа была и её нужно было делать. Двое мужчин тащили носилки с кирпичом по шатким мосткам. Третий, на лесах, укладывал этот кирпич в стену, дуя на руки между движениями. Где-то за углом стучал молоток, визжала пила, кто-то матерился — длинно, витиевато, с фантазией.

Сталин шёл по площадке, обходя кучи песка и штабеля досок. Люди смотрели на него сначала мельком, потом внимательнее, потом останавливались, застывали, роняли инструменты. Он видел, как по стройке расходится волна узнавания: один толкал другого, тот оборачивался, замирал, толкал следующего.

Через минуту работа остановилась. Он дошёл до бытовки — дощатого сарая с покосившейся трубой, из которой шёл дым. Постучал. Дверь открылась, и на пороге появился человек — невысокий, плотный, с красным обветренным лицом и глазами, в которых не было ничего, кроме усталости. На нём был ватник, заляпанный раствором, и валенки, подшитые кожей.

— Прораб? — спросил Сталин.

Человек смотрел на него несколько секунд. Потом лицо его изменилось — не испуг, скорее что-то похожее на изумление, как будто он увидел говорящую собаку или снег в июле. Хотя последние всё же не из разряда фантастики.

— Прораб, — подтвердил он. — Нефёдов Пётр Степанович. А вы…

— Покажите мне стройку.

Они шли вдоль здания, и Нефёдов рассказывал. Он говорил сначала сбивчиво, путаясь в словах, поглядывая на гостя так, будто ожидал, что тот вот-вот исчезнет или превратится в кого-то другого. Потом, постепенно, успокоился или смирился и заговорил нормально.

Дом — восемьдесят квартир, пять этажей, два подъезда. Начали в сентябре, должны сдать к маю. По плану должны. В реальности вопрос.

— Почему вопрос?

Нефёдов помолчал, подбирая слова.

— Кирпича не хватает. По плану нам положено двести тысяч штук, получили сто шестьдесят. Остальное обещают, но когда неизвестно. Завод в Мытищах встал на ремонт, теперь везут из Калуги, а это три дня вместо одного.

Они обошли угол здания. Здесь работа шла, несколько человек возились с опалубкой для фундамента пристройки. Лица серые, сосредоточенные. Один поднял голову, увидел Сталина, выронил доску.

— Работайте, — сказал Сталин. — Не отвлекайтесь.

Человек подобрал доску, но работать не начал — стоял и смотрел. Остальные тоже.

Нефёдов повёл дальше.

— Цемент есть?

— Цемент есть. С цементом нормально, спасибо. И с лесом нормально. Стекла пока нет, но оно нам к весне нужно, когда рамы будем ставить.

— А люди?

— Людей хватает. Сто двадцать человек в бригаде. Текучка есть, но терпимо. — Он помолчал. — Болеют много. Январь. Грипп, простуды. Двадцать человек на больничном сейчас.

— Чем лечатся?

Нефёдов посмотрел на него с некоторым удивлением.

— Чем лечатся… Кто как. У нас фельдшер есть, приходит два раза в неделю. Серьёзные случаи — в больницу, это в Филях, четыре километра. Но обычно не серьёзные. Отлежатся дома, чаю с малиной попьют и обратно.

Они вошли внутрь здания. Здесь было холоднее, чем снаружи, ветер гулял по пустым проёмам, где должны были быть окна. Стены голые, серые, кое-где испачканные раствором. Под ногами хрустел мусор, осколки кирпича, щепки, обрывки газет.

— Это будет первый подъезд, — сказал Нефёдов. — Здесь двухкомнатные, на семью с детьми. Кухня, комната, ещё комната поменьше. Удобства во дворе, но горячая вода будет, котельную строим отдельно, вон там.

Он показал в окно. Там, за площадкой, возвышался ещё один каркас, приземистый, с широкой трубой.

— К маю запустим, если трубы привезут вовремя.

— Если, — повторил Сталин.

Нефёдов пожал плечами.

— Всегда если. Я двадцать лет строю, товарищ Сталин. Ни разу не было такого, чтобы всё пришло вовремя и всё было как в плане. Но как-то строим.

Они поднялись на второй этаж по деревянной лестнице, которая скрипела и шаталась под ногами. Перил не было только верёвка, натянутая между столбами.

— Осторожно, — сказал Нефёдов. — Ступеньки скользкие.

Сталин поднимался медленно, держась за верёвку. Он не знал, зачем приехал сюда. Не было конкретной цели, конкретного вопроса, который он хотел задать. Просто с утра, разбирая бумаги в кабинете, почувствовал что-то похожее на удушье — не физическое, но ощутимое. Стены давили. Цифры, сводки, доклады — всё это было важно, необходимо, но оно не давало дышать. Хотелось увидеть что-то настоящее. Не отчёт о строительстве жилья, а само строительство. Не цифры, а людей.

И вот он здесь. Смотрит на серые стены, на пустые оконные проёмы, на мужика в ватнике, который строит дом, где будут жить семьи с детьми. Обычный дом. Обычные люди. Обычная жизнь, которая идёт своим чередом, несмотря ни на что.

Через полгода начнётся война. Он это знал. Не верил, не предполагал, а знал, как знают дату собственного дня рождения. Немцы ударят летом, скорее всего в июне. Танковые клинья, самолёты, миллионы солдат. Линия фронта покатится на восток, и вместе с ней — горе, смерть, разрушение.

Доживёт ли этот дом до зимы сорок первого? Успеют ли люди въехать, обжиться, повесить занавески на окна, поставить герань на подоконник? Или через полгода здесь будут руины, воронки от бомб, обгорелые стены? Хочется надеяться, что он сделал всё чтобы не допустить подобного.