Товарищ военврач. Дилогия (СИ) - Дмитриев Олег

— Давление девяносто на шестьдесят. Пульс частый, но ровный. Сознание сохранено.

Пётр Семёнович склонился над раненой, осторожно приподнял край повязки, осмотрел зажим. Его пальцы двигались аккуратно, бережно — чувствовалась старая школа, земская, обстоятельная. Он долго молчал, потом выпрямился и сказал то, чего я, признаться, и ожидал:

— Наложим гипс. Шину Дитерихса. И отправим в тыл, в госпиталь. Тут мы ничего сделать не сможем — задета кость, вероятен осколочный перелом. Фиксируем ногу, нужен покой и наблюдение. Иначе — гангрена.

Он говорил это абсолютно уверенно, как всем известную бесспорную истину. И с точки зрения военно-полевой хирургии сорок первого года был совершенно прав. Перелом бедра — это гипс, вытяжение, долгие недели неподвижности. Иначе — смещение отломков, повреждение сосудов, эмболия.

Но я знал то, чего не мог знать старый врач. Я знал, что до тыла Светлана Горелик не доедет — немцы замкнут кольцо, и никакого тыла у дивизии не будет, только фронт, во все стороны. Что гипс при таком ранении и на такой жаре почти гарантирует гангрену. Активное дренирование раны, остеосинтез, хоть самый простейший, наоборот могут спасти. Да, это риск, но риск вполне оправданный. Потому что другого шанса у этой девочки в круглых очках с треснутым стёклышком может и не быть.

— Я готовлю к операции, — сказал я вслух, не глядя на Загорского.

— Вы не слышали, что я сказал? — его голос звенел. — Это лишнее! Она будет отправлена в тыл!

— Возможно. — Я уже осматривал инструменты, и руки мои двигались сами, перекладывая их привычнее, удобнее. — Но до тыла, где ей смогут хотя бы сделать рентген и следить за состоянием неотрывно, сейчас нет дороги, Пётр Семёнович. Есть только лес и немцы, на три стороны, если уже не на все четыре. Оперировать будем здесь.

Он хотел что-то сказать, но будто передумал. Потому что я уже не смотрел на него — я смотрел на рану, проигрывая в голове ход операции, как делал сотни раз до этого, в другой жизни, в другом времени. Сосудистый шов я наложу, в трофейном ранце был подходящий шовный. Кость зафиксирую спицами — две нержавеющих нашлись у Фрица неизвестно откуда, но это было совершенно не важно. Дренирование сделаю. И если повезёт — через месяц-другой она будет ходить. И даже не на одной ноге.

Загорский не ушёл. И когда я протянул руку за скальпелем, встал напротив, взял зажим и начал ассистировать — молча, хмуро, но чётко, как и было нужно. Как человек, для которого спасать жизни всё-таки важнее, чем выяснять, кто тут главный.

Операция заняла около двух часов. Я иссекал края раны, экономно, по миллиметру, стараясь убрать все нежизнеспособные ткани. Артерию ушил сосудистым швом — крошечные стежки ложились ровно, будто шили не руки, а оверлок. Кость, к счастью, была задета по касательной, осколков не было, но трещина шла вдоль диафиза, и чтобы не допустить смещения, я провёл две тонкие спицы, закрепив их снаружи. Аппарат Илизарова появится только через сколько-то лет, тогда спасённых рук, ног и жизней станет гораздо больше. Но принцип внеочагового остеосинтеза я знал уже сейчас, и это знание могло и должно было сохранить раненой ногу. И жизнь.

Загорский следил за моими пальцами. Сначала с недоумением, потом с жадным, почти голодным интересом. Он видел технику, которой его не учили — ни в академии, ни после, на фронте. Движения и жесты рук оперирующего не совпадали ни со званием сержанта, ни с должностью санинструктора, ни даже с его собственным возрастом. Я оперировал слишком хорошо для мальчишки-студента из полкового медпункта. Так, как привык.

Но военврач третьего ранга молчал. И только когда последний шов был наложен, а на рану легла чистая повязка, выдохнул и, отступив на шаг, посмотрел на меня уже не как на зазнайку, а по меньшей мере как на настоящего коллегу.

На крыльце я нашёл Катю. Она сидела на ступеньках и смотрела на стеклянную банку, которую держала в руках. Такую же, что использовалась при дренировании.

— Товарищ сержант, — она подняла на меня глаза, и в них была не девичья застенчивость, а та же самая профессиональная жадность, что и у Загорского на операции. — Объясните, как это работает? Почему воздух выходит, а обратно не заходит?

Я присел рядом. Усталость наваливалась, как и всегда после многочасовой трудной работы, хотя ощущалась как-то легче. Наверное, потому, что теперь Ивану Николину было ближе не к шестидесяти, а к двадцати. И отказать Кате я не мог. Потому что если чему-то и должен был научить этих людей, то в первую очередь тому, что спасёт жизни других, если меня не будет рядом. Или когда меня не будет. Методике уже много лет, даже сейчас, в сорок первом, но пользуются ей хирурги в клиниках и больших госпиталях. Белова, скорее всего, какие-нибудь ускоренные курсы проходила, и там про такое, конечно, никто не рассказывал.

— Это называется дренаж по… — начал я, и кашлянул, вспомнив, что Бюлау — немец, а сейчас было вообще не лучшее время для немецких фамилий. — Клапанный дренаж. Простая физика, закон сообщающихся сосудов: конец трубки опущен в жидкость, и воздух может только выходить. Обратно жидкость его не пускает. Плюс отрицательное давление в плевральной полости.

Катя слушала, кивая, с настоящим врачебным интересом. Из дверей высунулся Сироткин, тоже слушая, а его рыхлый, в прожилинах, нос двигался, будто Пал Палыч принюхиваясь к сказанному мной.

— Я читал о таком, — проговорил он хрипло. — У Остроумова, кажется, или у Склифосовского была статья в «Медицинском обозрении». Но там требовался стационар, специальные растворы, стеклянные трубки, а вы из простой банки и обрывка клеёнки…

— Война быстро учит, Пал Палыч, — сказал я, поднимаясь.

Слева по прогону из-за соседнего плетня показался Горбатюк. Шагал капитан широко и размеренно, как, наверное, и всегда, но по его лицу мне почему-то показалось, что хорошего он не расскажет. Рядом за ним в ногу ступал Гаврила, и его скуластая личность тоже радостью не светилась.

— Ну что, сержант, — Горбатюк встал у ступеней. — Побеседовал я с разведкой. Выводы паршивые. Немца в лесу — как собак нерезаных. Прут как танки.

Загорский, вышедший на крыльцо следом за мной, спустился со ступенек, наклонился к капитану и что-то зашептал на ухо. Я не вслушивался, но заметил, как поморщился Горбатюк.

— Вызывает опасения? — переспросил он громко, поломав военврачу всё инкогнито. — Да тут всё, на что ни глянь, вызывает опасения. И то, что полковой медицинский пункт недоукомплектован, и то, что немцы под Уманью котёл устроили — тоже. А вот то, что человек бойцов спас, раненых оперирует, трофеи добыл нужные — это не повод для опасения, а удача. Общая наша, Пётр Семёныч, удача.

Он повернулся ко мне:

— Что предлагаешь, сержант?

— Товарищ военврач третьего ранга, — я обращался к Загорскому, как к старшему по званию, — разрешите доложить предложения по организации приёмного покоя полкового медпункта. Предлагаю переставить столы и развести сортировку раненых по двум потокам: тяжёлых сразу на столы, лёгких в перевязочную. Мы выиграем время, это важно при массовом поступлении.

Загорский хватал воздух жадно, короткими вдохами. Видимо, чашу его терпение мои выходки переполнили. Или разбили.

— Да кто вы такой, сержант⁈ — его голос сорвался на крик. — Чтобы мне указывать, как наладить работу⁈ Я двадцать лет оперирую, Финскую прошёл! А вы… вы санинструктор, вчерашний студент с двумя неделями ускоренных курсов!

Я не ответил. Его система сортировки, с двумя столами и одной перевязочной, будет убивать людей. При массовом на входе будет пробка, в которой тяжёлые будут ждать, пока перевяжут лёгких, умирая в очереди. Петра Семёновича так учили, он работал, как привык, как умел. Просто я знал то, что военно-полевая хирургия осознает только к сорок третьему году, и будет дорабатывать ещё восемьдесят лет. Я привык и умел работать по тем правилам, которые были уж совершенно точно написаны кровью. И буду продолжать, пока меня не отдадут под трибунал или не пристрелят. Но точно не дам допустить обидной, глупой ошибки на сортировке.