Федька Волчок 3 (СИ) - Шиляев Юрий

— Рад за вас, — опять я не удержался от сарказма.

— Оставьте иронию, Федор Владимирович, — Бадмаев впервые вмешался в разговор и я понял почему.

Люди с такими яркими эмоциями и такой степенью открытости к собеседнику, как правило, вспыльчивы. «Значит, наш революционер сарказм понимает, но не принимает», — подумал я.

Вдруг вспомнил, что именно Бокий будет, по версии Юлиана Семенова, учителем и наставником Максима Максимовича Исаева — так любимого в Советском Союзе Штирлица. Я, кстати, до сих пор не знаю: Исаев — это реальный человек или собирательный образ? Но, в любом случае, Бокий, которому сейчас всего двадцать четыре года, сыграет очень важную роль в становлении спецслужб будущего Советского государства.

— Так что же вы от меня хотите, если не деньги? — спросил я. — Поскольку у меня долг чести перед господином Бадмаевым, который он переуступил вам, то прошу ответить прямо.

— На прямой вопрос — прямой ответ, — тут Бокий стал очень серьезным. — Нам нужны знания, которые хотели получить наши протагонисты из общества Вриль… — он помолчал и, видимо заметив непонимание в моем взгляде, поспешил пояснить:

— Но с той разницей, что они хотели употребить это знание для того, чтобы поработить человека, а мы хотим освободить.И это будет не одностороннее соглашение:мы сосвоей стороны предоставим вам и вашей семье защиту.

— С этого место прошу подробнее, — я внутренне подобрался. — Вы считаете, что меня и мою семью требуется от чего-то защищать?

Бокий вскинул голову и, посмотрев мне прямо в глаза, ответил вопросом на вопрос:

— А вы считаете, что один волк устоит против стаи гиен?

Глава 4

— Аргументируйте, — я не торопился соглашаться на его предложение.

Одно дело — заплатить моральный долг Бадмаеву, и совсем другое оказаться в таком же долгу у Бокия. Человек, который вскоре станет основателем шифровального отдела в ВЧКа Советской России и дальше будет вести свою, не очень понятную игру в политике, не тот, кому я бы хотел быть должен. Даже сейчас в свои двадцать четыре года он очень не прост. Уже то, что Бокий прекрасно осведомлен о делах и планах немецкой организации, говорит о многом.

— Прошлогоднее покушение на вашего деда, вам этого мало? Или напомнить про Василия Рукавишникова? А ваша жена работает в больнице, — он смотрел прямо и говорил тоже прямо, без намеков. — Добавлю сюда Зубатова, который тоже имеет на вас виды и готов пойти на серьезные меры, даже на тот же шантаж.

— Не в моих правилах отказываться от взаимовыгодной сделки, — я сделал ударение на слове «взаимовыгодной».

— Я вас понял, что я могу предложить? Наши люди везде. На заводах и фабриках, в деревнях, в домах практически всех значимых людей столицы. И у нас хватит возможностей, чтобы не просто предотвратить опасность, а сделать это заранее, предвосхищая.

— Не буду отказываться, поскольку смысла в этом никакого, вы все равно ведете наблюдение. А что касается вашей просьбы, то через неделю планируется экспедиция Обручева в те места. Можете присоединиться к нам.

— Хорошо. Но я сделаю это уже на Алтае, — он встал, пожал мне руку, простился с Бадмаевым и вышел.

— Думай, кого выбираешь в попутчики, — вдруг произнес бурят, — думай, какую дорогу выбираешь.

— А разве дорога не сама выбирает, кому по ней идти? — я вернул Бадмаеву метафору.

Простившись с Петром Александровичем, отправился домой. По пути в Рождествено неожиданно вспомнил еще некоторые подробности биографии Бокия, и очень интересные — в ключе нашего недавнего разговора. В девятьсот первом году Глеб Бокий участвовал в экспедиции генерала Жилинского. Целью той экспедиции были поиски трона Чингиcхана. И как попал простой выпускник Санкт-Петербургского горного института, который числился у охранки в списке неблагонадежных, попал в экспедицию к Болотному генералу? Жилинский славился своей подозрительностью, и без рекомендаций к нему обращаться было бесполезно. Отсюда вопрос: кто рекомендовал Бокия? Причем этот человек должен находиться где-то очень близко от Генерального штаба Российской армии.

Сейчас социал-демократическая партия готовится к съезду, на котором примут устав, программу и, собственно, станут не просто реальной партией, а одной из ведущих сил. Так же на этом съезде социал-демократы разделятся на большевиков и меньшевиков. Бокий имеет за своей спиной большую силу и реальную поддержку. Он не тот, за кого выдал себя во время встречи. Не рубаха-парень, не сверстник, и уж совсем не откровенный, открытый человек. Но — хороший актер.

Тем не менее, опасений по его поводу у меня не было. Сложилось четкое убеждение, что тем, кто стоит за Бокием, я нужен больше, чем они мне.

Бадмаев вряд ли дергает за ниточки революционеров, скорее, он просто помогает вырасти той силе, которая потом будет способствовать ему в достижении собственных целей.

Но просьба Бокия все-таки оказалась для меня неожиданной. Я думал, что все банально сведется к деньгам. Может быть, «оккультисты с Лубянки» — не такой уж и миф?..

Вечером ужинали с Иваном Васильевичем. Когда мы с Настей вошли в столовую, он уже сидел во главе стола. После болезни дед сильно сдал, похудел, скулы заострились, но взгляд был по прежнему грозным. Он достал брегет щелкнул крышкой, посмотрел время и недовольно причмокнул губами. Потом сунул часы в карман жилета, поправил на животе золотую цепочку и сердито произнес:

— Заставляете себя ждать, молодые люди.

— Иван Васильевич, я учусь и работаю, Федя тоже работает, — тут же возразила Настя. — Федор сегодня такой уставший…

— Устает он, — пробасил дед. — Это мужики в поле устают, потому что землю пашут. А у нас какая работа? Языком болтать, да бумажки перекладывать? А тебе, Анастасия, вообще работать смысла нет, так — каприз женский, но неправильный. Лучше бы ты по-другому капризы свои выражала. Как другие дамы, к примеру. По магазинам бы ездила, платья бы себе покупала. А у тебя, как посмотрю, даже шляпки приличной нет.

— Не в шляпках счастье, — огрызнулась Настя, чем очень насмешила Рукавишникова.

Дед расхохотался, громко, от души, до слез.

— Настенька, девочка моя, ты даже не представляешь, какое на самом деле это счастье — когда только шляпки и заботят! — он достал из кармана платок, промокнул глаза, вытирая выступившие от смеха слезы.

Настя, после болезни деда, просидев неделю у его кровати, совершенно перестала смущаться, даже спорила с дедом.

— Иван Васильевич, думать только о шляпках — это упадок ума и души, — она нахмурилась. — Я есть не могу спокойно. Смотрю на ваше изобилие и думаю, что у многих сегодня даже куска хлеба на ужин нет. Несправедливо это, неправильно!

Анисим дал знак и лакеи, бесшумно поставили перед нами тарелки. Приказчик тенью скользнул к буфету. Первое подали мгновенно — суп с щавелем, яйцом и сметаной. Настя взяла ложку и с осторожностью, боясь обжечься, начала есть.

Дед тоже ел молча, и только когда сменили тарелки, поставив глубокие, для жаркого, Иван Васильевич произнес:

— Анисим, пусть лакеи пойдут прочь, сам справишься.

Парни в косоворотках и красных кушаках вышли из столовой, забрав с собой грязную посуду.

Рукавишников отложил в сторону нож и, глядя на Настю с отеческой заботой в глазах, произнес:

— Настенька, девочка моя, никогда не спорьте со старшими при чужих. Лакеи есть лакеи, тоже люди, и уши у них есть. Слово здесь, слово там, услышат, запомнят… А язык без костей. Так и передаются сплетни из дома в дом, а то еще переврут, до охранного отделения дойдет. Лопухин — он сейчас директор департамента полиции, — заметив растерянный взгляд Насти, пояснил дед. — Так вот, Алексей Алексеевич хоть и говорит, что не собирает данные и не занимается провокациями, но на ус мотает. И, если потребуется, все это будет вынуто на свет божий — каждое слово.

Настя, смутившись, кивнула.

— А шляпки новые себе все-таки купи, — дед улыбнулся.

Анисим в этот момент подал рябчиков, жареных с клюквой— на круглом серебряном блюде. Запах пошел такой, что я невольно сглотнул слюну.