— Передки?
— Четыре. Колонны разделились у западной дороги, одна идёт к югу, другая к северу. На берегу остались шаланды, значит, высадка продолжается.
Он зовёт ординарца, диктует записку и отправляет его вдоль полотна на юг. Лошадь уходит галопом, хотя дорога здесь ровная, и стук копыт ещё долго движется рядом с нами.
— Что в Дальнем? — спрашивает Аргузин.
— После вашей передачи из Артура приказали усилить Цзиньчжоускую позицию. Тринадцатый полк и два батальона четырнадцатого уже грузятся, на перешеек везут орудия, патроны и проволоку. «Енисей» ставит заграждение у Талиенвана, канонерки переходят к Дальнему. Сам город готовят к обороне.
Я смотрю на рельсы. В прежней жизни по ним уходили русские части, оставляя японцам исправный порт, но теперь южнее стоит русский паровоз, присланный за нами, а в его вагоне лежат ящики с патронами для позиции, которую ещё не сдали.
— Удержат? — спрашивает Зимин.
Штабс-капитан снимает фуражку, вытирает лоб рукавом и не торопится отвечать.
— Теперь у них есть чем драться. Остальное выяснится на месте.
С юга доносится гудок. Ему отвечает второй, дальше, со стороны Дальнего, и между двумя звуками помещается всё, чего мы не знаем о завтрашнем дне.
Письма Нечаева лежат у меня за пазухой. На конвертах написан Ляоян, ключ от артурского стола бьёт по бумаге при каждом шаге, а до ближайшего почтового вагона остаётся меньше версты.
Стрелки поднимают раненых. Аргузин показывает на дорогу к путевой будке, мы начинаем спускаться к паровозу, пока дым Дальнего остаётся впереди.
