Ликвидация 1946. Дилогия (СИ) - Алмазный Петр

Ну, а все прочее – дело техники. Как добраться, зная координаты, передать и вернуться, не вызвав подозрений – это именно то, к чему готовили спецагента. И наполовину свою задачу он выполнил. А вторую половину ему подпортили мы.

– Содержание записки выяснили? – живо спросил я.

– Конечно, – в лице Локтева радости не было. – Скрывать теперь смысла нет. Ставилась задача совершить вооруженный налет на город Краславу.

– Понятно, – я кивнул.

В сущности, это была бы показательная акция. Дерзкая, жестокая и информативная. В какой‑то мере пиар‑акция своей эпохи. Чтобы рядовые жители Латвии знали, кто здесь власть. И боялись бы. Понятно и то, что столь громоздкий способ инструктажа – отправка агента – был выбран по причине секретности.

– Ну, а записку они, конечно, уничтожили, – сказал я не вопросительно, но утвердительно.

– Конечно, – ухмыльнулся Локтев.

Я немного поразмыслил.

– А там ведь могли быть координаты их агентуры в Краславе? В записке этой.

Усмешка полковника стала многозначительнее.

– И не только. Еще в ряде населенных пунктов.

– Вон даже как!

– Ну а как иначе? Раскололи мы их до нижней точки. И тамошнюю агентуру сейчас берут уже, думаю. Это хорошо, спору нет. Да только…

Он не договорил, но я отлично его понял. Что ж тут не понять! Результат не приближает нас к главному. К московской резидентуре.

Даже если бы Субачев воспылал самым искренним желанием искупить вину – чем он сможет нам помочь? Да ничем. «Костя», бесспорно, знает уже о разгроме банды. И у нас никаких зацепок к нему нет. Все! Он растворился среди четырех примерно миллионов обитателей Москвы. А может, и вовсе рванул из столицы? Да вряд ли. Зачем! Его и так не найти.

По крайней мере, он так думает. И достаточно резонно.

А мы должны найти.

Я убежден: в любом деле, самом как будто тупиковом, самом глухом – обязательно есть решение. Оно может сверкнуть совсем внезапно, искоркой во тьме. Только ни в коем случае нельзя поникнуть. Упасть духом, опустить руки, смириться с неудачей. Ничего не видать – а ты действуй, шевелись, пусть наобум. Иди туда, не знаешь куда, ищи то, не знаешь, что. И что‑то непременно проскочит!

– Скажите, товарищ полковник, – начал я, – а вот вы говорили… В целом впечатление такое, что этот тип игрок по жизни?

– Да. Прихвостень Фортуны. А что?

– Да черт его знает. Сам пока не знаю. Что‑то здесь должно такое быть, за что можно схватиться. Почему немцы работали именно с такими? Таврин, теперь вот этот Субачев… Что‑то видели в них!

– Конечно, видели. Таких надо уметь завести, как игрушку с пружиной. Там это умели… Но вообще‑то, знаешь, – здесь и полковник увлекся, – они разные. Очень! Это интересно наблюдать. И сравнивать.

Тут, разумеется, ничего необычного. Те, кому тесно в скорлупе размеренной спокойной жизни, кто сами превращают свои судьбы в приключенческие комиксы – они ведь схожи только в жажде игры. В неугасимом желании крутить рулетку, упиваясь неизвестностью. Во всем прочем они разные.

Вот тут‑то и мелькнуло во мне: сыграть на этой разности. Что‑то здесь есть! Но как сыграть? – я еще не знал.

Локтев сказал:

– Субачев – он серьезнее, конечно. Это настоящий. Тот, на кого делали ставку. Он должен был стать связующим звеном.

– А Таврин с Шиловой – отвлекающий маневр.

– Так и есть.

– Но как же нам выйти на резидента, черт возьми, – пробормотал я, – если и Субачев – тупик? Если он все сказал, и у нас на этом обрыв⁈

Полковник встал, прошел к оконному проему, задумчиво глядя в небо летнего дня.

– Вот здесь‑то и пещера Лейхтвейса, – после паузы сказал он. – Эти черти, может, чего‑то и недоговаривают. Какие‑то пароли, явки еще придерживают.

– Причины?

– Да всякие, – ответил Локтев тоном ученого, подступающего к проблеме. – Возможно, берегут до поры, до времени, как козырного туза в картах.

– Последний шанс.

– Где‑то так. Короче, Соколов! Ты уже понял суть?

– Стараюсь.

– Не прибедняйся. Мы потому тебя и дернули из Пскова. Нам нужен тот, кто может думать. И в Москве не засвечен.

Я заметил, конечно, «мы», а не «я». Вольно или невольно полковник сделал отсылку к Питовранову. Мы – это, конечно, генерал‑майор.

– Тогда, товарищ полковник, светиться мне и впредь незачем. Могу до завтра перекантоваться у вас? Выходить никуда не собираюсь.

– Квартира в твоем распоряжении, – внушительно проронил он, не оглядываясь. – Я сейчас ухожу, вернусь завтра утром. Продукты на кухне. Если хочешь, обед принесут под видом посылки или чего‑нибудь еще.

– Не стоит. Лишняя забота. Обойдусь местным продскладом.

– Тем лучше, – он повернулся. – Да, имей в виду: спиртного нет.

– И не надо.

– Еще лучше. Завтра жду твои соображения. Располагайся. В дверь или по телефону вряд ли позвонят, но если вдруг – не отвечай.

– Есть.

– До встречи!

…Решение приходит внезапно – я уже к этому привык. Понятно, что оно есть итог напряженной умственной работы, как золотая жила – результат тяжких поисков и трудов. И все же всегда это счастливая находка. Я анализировал, перебирал варианты, лежа с закрытыми глазами… Устал. К черту все! Посплю.

И тут оно пришло…

Глава 9

От неожиданности я даже сел. Глянул в окно.

Над огромным городом догорал закат. Но я даже не подумал об этом. Мне все равно было – закат ли, рассвет, самая глухая ночь до третьих петухов. Я сознавал, что надо хорошенько обдумать, осмыслить детали. Но выбор верен. Подмигнул внутренний семафор как надо.

Я прошел на кухню. Поставил чайник. Свет зажигать не стал. Не стал рисовать схемы. Все отработал мысленно. Решил, что должно получиться, если правильно выстроить разговор. То есть попасть в некую душевную точку. А тут необходимы уточнения.

Главное, что зацепило меня в разговоре с полковником – тема про недосказанное. Про то, что наши фигуранты какие‑то скелеты в своих шкафах еще прячут. Вот это и надо вытащить наружу!

Потом я довольно долго пил чай, уже просто думая о том, чтобы назавтра все сложилось в нужную картинку. С этой мыслью и лет спать.

Локтев немного задержался. Я уже успел позавтракать, когда полковник объявился. Был он на драйве, озабочен, но оптимистичен.

– Ну, я смотрю, ты здесь отлично устроился. Обжился.

– Не жалуюсь.

– Это правильно, – он мельком улыбнулся, подсаживаясь к столу. – Ну, тянуть нечего, излагай.

– Есть, товарищ полковник. Но сначала разрешите несколько вопросов.

– Разрешаю, – благодушно ответил он.

– Я хотел уточнить… как бы это лучше сказать? Психологический портрет, что ли.

Как я и рассчитывал, он заинтересовался:

– Чей портрет?

– Таврина и Шиловой.

Полковник хмыкнул.

– Что касается Шиловой, то у нее никакого портрета нет. Пустая баба. Таврин ее попросту загипнотизировал.

Локтев увлекся даже больше, чем я планировал. Рассказал, что, во‑первых, Таврин, бесспорно, обладает мужским обаянием, умеет очаровывать женщин. Но умная женщина распознает приемы обольстителя, а Шилова – дура.

И это, во‑вторых. Она из тех, кому нужен мужик‑хозяин. Властный или обольстительный. И безвольно растеклась перед лукавым и чарующим Тавриным.

– А он?

– Он посложнее. Но тоже не теория Ломброзо.

Полковник рассмеялся:

– Знаешь, а ведь я всерьез задумался! После нашего разговора. Дела делаю, а про себя вспоминаю все встречи, разговоры с этой парочкой. Ну, про Шилову уже сказал. Она никто, амеба. А вот из Таврина, будь он поумнее, актер бы вышел! Не знаю уж, великий‑не великий, но где‑нибудь на провинциальной сцене, глядишь бы, выступал. Запросто! Зритель бы на него ходил.

Локтев говорил еще, а я стремительно прикидывал. Слова Льва Сергеевича, может, с другого бока, но подходили к тому, о чем я думал. И на чем сыграть. Самовлюбленность, тщеславие… и нежелание упорно трудиться – вот база Таврина. Надежда на удачу. Мне должно фартить, потому что я особенный. А работа дураков любит – вот такая философия.