И сосредоточиться, пусть не на проклятии и параличе, но на собственном теле. Как он сказал? Будет хуже? Возможно. Поэтому есть смысл пока не дёргаться.
Хотя бы до тех пор, пока я не пойму, что происходит.
Вдох.
Выдох.
Дышу я по крайней мере нормально. Сердце тоже бьётся. Евгений… доберусь до падлы, скормлю теням.
Они были. Всё ещё были. Пусть теперь воспринимались глухо, отдалённо. Но всё-таки.
Я был.
И та дрянь внутри. Ну и человек вовне, но с человеком мы разберемся позже. Начать следует с проклятья. Возможно, разрушив его, я сумею выбраться. В нынешнем странном состоянии проклятие воспринималось как нечто вполне живое и самостоятельное, пусть и мерзостное до крайности. Оно свернулось вокруг сердца, обнимая его и намекая, что не стоит рисковать.
А то ведь чёрный червь и сдавить может.
И раздавить.
— Вот так. Здесь как раз хорошо. И время будет поговорить, и добежать успеют, а то ведь мало ли, — голос донёсся издалека. И кажется, меня положили куда-то и на что-то. Надеюсь, в жертву принести не планируют, а то ведь встречи тут бывают разными. Чужие пальцы раздвинули веки, но увидел я лишь прежнюю муть, в которой шевелилось пятно. — Ещё здесь? Это, дружок, неправильно… спать надо, иначе не получится. Ладно, я сейчас. Надеюсь, ты не боишься уколов? Впрочем, это ровным счётом ничего не значит…
Я ощутил прикосновение металла к коже.
И даже то, как игла пробила её, а потом и толстую стенку вены. Да что там, да я даже ощутил, как неведомое зелье тонкой струйкой проникает в кровь, смешиваясь с нею. И жжение. И боль. И холод.
И захрипел.
— Ну-ну, без самодеятельности… говорю же, ничего страшного не произойдёт. В первый раз, конечно, сложно, но потом будет легче…
Потом?
Надеюсь, он не собирается подсадить меня на какую-нибудь дрянь? Надо было…
— При следующей встрече поговорим, — мне закрыли веки. — Когда ты вернёшься.
Ну, значит, как минимум возвращение предполагается. И от понимания этого становится как-то легче.
В этот миг химическая дрянь, которую в меня влили, достигла проклятья. И то дёрнулось, выплюнув в сторону тончайшие жгуты, впиваясь ими в тело. Именно тогда я и провалился.
Сознание моргнуло.
Будто кадр перед внутренним взором сменили, но слишком быстро и дёргано. Потом кадры замелькали. Я летел в никуда, как долбаная Алиса, только без кролика. И без норы. Но летел. Это длилось, длилось… меня даже замутило, но благо, тело было слишком каменным, чтобы это имело последствия.
Всё остановилось резко.
Раз и…
Рывок.
И пустота, которая медленно обретает очертания предметов.
Случись всё наяву, я бы решил, что попал в полынью. Вокруг расстилались знакомые серые пустоши, правда какие-то мутные. Их словно подёргивала сизоватая дымка, сгущавшаяся в шагах трёх в плотную непроглядную пелену.
А ещё трава не шевелилась.
И запах. Здесь ничем не пахло. И трава выглядела нарисованной. И я.
Я стоял посреди поля ненастоящей травы в ненастоящем мире. Но стоял хотя бы сам. Поднял руку, уставился на ладонь. Пошевелил пальцами. Повторил со второй рукой. Наклонился и сорвал травинку. С виду — почти как настоящая, но на ощупь если, то из бумаги.
Иллюзия?
От дури, которую в меня вкатили? Какой в этом смысл? Проклятье одно. Потом второе. Укол… убить? Можно куда быстрее и проще. А это…
Я осмотрелся.
Решил было крикнуть, потом передумал. Пейзаж статичен, более того, ощущение, что одну и ту же картинку пропечатали повторяющимся кусками и склеили вместе, создавая одну большую декорацию. Ладно. Пускай. Зато я здесь не один. До меня донеслось эхо растерянности, одновременно недовольства и тут же — настороженности.
Тени тоже здесь.
И… глюк? Или всё-таки этот странный мирок по-своему реален? Или я воспринимаю его реальным? Чтоб… надо осторожно. В первую очередь с тенями. А то потом выяснится, что я приход поймал. В этом состоянии любой встречный гоблин может оказаться реальным человеком.
Там.
Главное, не сделать его мёртвым реальным человеком. А то ж в горячке всякое случается. Теней я придержал. На всякий случай.
— Эй, — я огляделся и подал-таки голос, а то стоять и молчать можно долго. Но это скучно и ясности не добавляет. — Кто тут со мной встречи искал, а?
По траве прошла волна, следом вторая, и высокие стебли склонились влево и вправо, образуя узкую тропу. Кажется, меня куда-то приглашают. Я наступил и замер, прислушиваясь. Ничего не произошло. И я сделал второй шаг. Третий.
За спиной дорожка из травы смыкалась, а мир возвращался к исходной статичной форме.
Я же уловил ещё одно отличие: в противовес кромешному данный мир был пуст.
Ни теней, ни даже признаков их. Тропа. Трава. Правда, тропа пошла вверх, и значит, мир не так уж статичен. А потом из серой мути выступили очертания колонн. Высокие. Тонкие, что стебли той же травы, они вновь же показались мне ненастоящими. Кто-то продолжал рисовать декорации, причём на диво неумело. И потому колонны у него получились плоскими. А фонтан кривобоким.
Вода из него текла.
Или не вода? Скорее на тяжёлый дым похоже, который укладывался этакими напрочь искусственными завитками. А вот за чашей стоял человек. И главное, в отличие от всего вокруг, он выглядел настоящим. То есть плотным, трёхмерным.
— Эм, — я остановился и помахал рукой. — Здрасьте вам!
Из-за дымки фигура его казалась несколько размытой.
Серой.
— Подойди, — голос был сухим. Жёстким.
И узнаваемым.
Мать же ж вашу!
И мою, покойную… обеих. Чтоб, а я говорил, что покойники в этом мире очень даже живые.
— Подойди, — повторил он, и в голосе прорезалось раздражение. — Вижу, что ты удивлён. Но и я тоже. Ты сильно изменился.
Я приближался медленно.
Очень медленно.
И Тьма внутри застыла. Как зверь, готовый к прыжку. Нет. Не сейчас.
— В лучшую сторону. И следовательно, я был прав.
Прав.
Лев.
Не волнуйся, дорогая. Его мы уберём, но немного позже.
— Твоя мать слишком тряслась над тобой и тем самым не позволяла развиваться. Мне сразу следовало отослать её…
Обязательно уберём.
Некоторым мертвецам лучше оставаться в исходном состоянии. Но пока…
Я широко улыбнулся и сказал:
— Здравствуй, папа. А ты, как я посмотрю, как был засранцем, так и остался.
Конец 8 книги
