Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– Добро, – глухо отозвался я. – Давай искать место.

Мы прибавили шагу, вскоре догнав остальных. Нашли более‑менее сухое углубление под корнями поваленной ветром исполинской ели, укрывшее нас от дождя. Быстро разложились, постелили лапник и тесно улеглись, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить тепло. Гром, почуяв, что на сегодня марш‑бросок окончен, по‑хозяйски пристроился рядом со мной и тяжело, с присвистом задышал.

Вокруг шумел ночной лес. Звуки усиливающегося ливня сливались с гулом ветра, остервенело рвущего листву и раскачивающего тяжелые ветви. Завтра нас ждали новые испытания, кровь и смерть. Но это – завтра. А сегодня – только короткий, тревожный сон под еловыми лапами, ноющая усталость в мышцах и тяжелые мысли о том, что мы вообще делаем. И о детях, которых, кажется, никто в этом проклятом лесу не собирается спасать. Кроме нас.

От авторов:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941‑й – к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Глава 9

Лес между Рогачевым и Жлобиным

18 мая 1942 года

Утром нас разбудил пронизывающий до костей холод. Дождь, мучивший нас всю ночь, наконец‑то кончился, но старый хвойный лес продолжал тяжело и глухо дышать сыростью. В предрассветном сумраке то и дело раздавался гулкий звук: это с набухших веток срывались тяжелые капли, шлепаясь в лужи и разбрызгивая черную грязь.

Мы сидели под еловыми лапами, сбившись в тесный круг, инстинктивно пытаясь согреться таким образом и делили то, что нам с Лизой удалось добыть в ночной деревне.

– Ого… – тихо протянул Алесь. Его озябшие пальцы бережно, почти благоговейно разворачивали холщовую тряпицу, в которой лежала увесистая краюха ржаного хлеба. От нее даже сейчас, на холоде, едва уловимо пахло печью. – Да вы там неплохо так разжились.

– Бабы шибко добрые попались, – криво усмехнулся я, принимаясь ломать упругий мякиш на равные куски.

– Ага, и выстрел мы слышали. Гостеприимные…

Повисла короткая пауза. Я спиной чувствовал тяжелые взгляды. Никто из ребят так и не решился расспрашивать в лоб, чем на самом деле закончилась наша вылазка и чего стоил этот хлеб. Любопытство жгло их изнутри, это читалось по глазам, но удобного случая для расспросов пока не подвернулось, а лезть с допросами сейчас было не ко времени.

Тем временем Алесь аккуратно выудил из глубины сидора ком творога, плотно замотанный в марлю, остаток пожелтевшего сала и с пяток куриных яиц. Яйца, конечно, по уму надо было бы сварить вкрутую, чтобы не побились по дороге. Но в такую сырость костёр без дыма не развести, да и времени с ним возиться не оставалось. Поэтому творог единогласно решили приберечь на потом, затолкав поглубже, а яйца просто пробили ножами и выпили сырыми.

Грома тоже не обделили. Я отрезал сала и отломил приличную горбушку хлеба. Пёс лязгнул зубами, перехватывая угощение прямо на лету, и проглотил всё, почти не жуя, торопливо облизнувшись. Вообще, Гром и без того был парнем самостоятельным. Умел кормиться сам: ловил зазевавшихся мышей‑полёвок в траве, разорял низкие птичьи гнёзда, рыл лапами землю, выискивая жирных личинок. В лесу этот товарищ не пропадёт. Но и от человеческой еды, тем более от сала, он не отказывался.

– Сегодня, если пойдем без происшествий, к ночи будем у Красного Берега, – глухо сказала Лиза, с трудом прожевывая плотный хлеб. Она стряхнула крошки с колен и посмотрела на меня. – Но у нас висит ещё одно задание. Нужно проверить подступы к железной дороге.

– Придётся сделать приличный крюк, – хмуро заметил я, прикидывая в уме карту и заболоченные участки.

– Да, – кивнула Лиза, соглашаясь. – Потеряем часа два‑три ходу, зато не придётся возвращаться в этот квадрат на обратном пути. Лучше сделать всё за один раз.

– Максимка, – подал голос Алесь, поворачиваясь к нашему проводнику, – сколько сейчас до окраины?

Парнишка прищурился, вглядываясь в серую чащу, будто пытаясь измерить расстояние взглядом.

– Часов семь. Это если по светлому и без остановок, – серьезно ответил он.

Лиза на секунду задумалась, коротко кивнула своим мыслям и скомандовала, поднимаясь с земли:

– Заканчиваем привал. Выступаем. А то пролежать так можно тут и неделю.

Сборы заняли меньше минуты. Привычные, отработанные до автоматизма движения. Я поднялся, стряхнул с одежды налипшую хвою и перекинул через плечо тяжелый ремень автомата.

Гром уже крутился у ног: шерсть на загривке влажная, уши торчком, весь напружиненный, готовый рвануть вперед.

Я наклонился к нему, положил ладонь на жесткую голову.

– Рядом, – велел я одними губами. И добавил жестче: – И тихо мне.

– Да куда ему тебя понять? – усмехнулся Алесь. – Ты с ним как с человеком, ей‑богу.

– А вот и не правда, – Максим встал на защиту животины. – Все он понимает. Мудрый пес. Я знаю таких. У меня… у нас был Царь, так звали собаку. Умный… говорили, что умнее последнего царя был.

– Ну это не мудрено… – усмехнулся я.

Вот такая вот политическая дискуссия. Я не стал защищать последнего царя. Нечего в группе подозрение получить.

Пёс коротко вильнул хвостом – понял, не дурак, и не царь.

Мы двинулись в сырой, неприветливый лес.

Земля после затяжного ночного ливня раскисла, превратившись в скользкое месиво. Ноги тяжело вязли в пожухлой прошлогодней листве, каждый шаг давался с усилием. Мокрые, тяжелые ветки кустарника норовили хлестнуть по лицу. Шли, растянувшись цепочкой и жестко соблюдая дистанцию в пять‑шесть шагов на случай внезапного обстрела. Впереди, вглядываясь в тропу, шел Максимка.

Он был предельно серьезным. Но видно, что знал, куда ведет. Иногда закатывал глаза, словно бы вспоминая, но неизменно тот час улыбался и уверенно шагал дальше.

За ним плавно ступал Алесь, потом Лиза, следом я, а замыкающим поставили Мартына.

Я заметил в нем неладное не сразу. Сначала, когда мы перебирались через поваленную сосну, подумал – показалось. Но чем дальше мы углублялись в чащу, тем очевиднее становилась картина: Мартын отстаёт.

Не сильно, на какие‑то полшага, но регулярно, ломая общий ритм. Я присмотрелся к нему. Так и есть. Прихрамывает, стервец. Старается не подавать виду, стискивает зубы, переносит весь вес на здоровую ногу. Наступит на корень, плечи вздрогнут, лицо скривится, но молчит, как партизан на допросе. Вот же зараза! Герой хренов, так же всю группу подставить можно!

Я резко остановился.

– Стойте, – бросил я негромко, но властно, вскинув вверх сжатый кулак.

Группа мгновенно замерла. Ни звука, только тяжелое дыхание да шелест капель. Лиза резко обернулась, её рука инстинктивно легла на рукоять, брови непонимающе вскинулись – враг? Я отрицательно мотнул головой, успокаивая её, и кивнул в сторону замыкающего.

– Мартын, а ну‑ка подойди.

Он зашаркал, заметно припадая на ногу. Поймав мой жесткий взгляд, тут же стушевался, плечи поникли. Явно же уже нутром почуял, что сейчас будет жесткий разнос. Я шагнул к нему вплотную.

– Давай‑ка, боец. Показывай ногу.

– Да всё нормально, – буркнул он, отводя глаза в сторону. – Оступился просто, ерунда…

– Показывай, я сказал, – металл в моем голосе не оставлял места для споров.

Повисла тяжелая тишина. Мартын помялся, затравленно косясь на нас исподлобья. Он понимал, что задерживает всех, но гордость не давала сдаться легко. Наконец, он обреченно и тяжело вздохнул, упер автомат в мокрый мох, присел на корточки и, кривясь от боли, начал медленно задирать грязную, намокшую штанину.

Я тихо, сквозь зубы, выругался:

– Ну вот какого лешего, Мартын⁈ Я же спрашивал тебя, я же просил проверить твою ногу Марысю. Или она баба‑дура и зря начмед?

– Чего это она дура… и не дура вовсе, – бормотал он.