Год урожая. Трилогия (СИ) - Градов Константин

Залежи – отдельная история. Тяжёлая, грязная, героическая – как всё, что связано с подъёмом целины.

Первый трактор вышел на залежные поля двадцатого апреля. По плану – двести гектаров в этом году, остальные двести – в восемьдесят первом. Но – появились два дополнительных трактора с рембазы, Серёга рвался на целину, и Крюков, пересчитав сроки, сказал: «Палваслич, если начнём сейчас – успеем все четыреста. Зачем откладывать золото на следующий год?» Я согласился. Четыреста – так четыреста.

ДТ‑75 – один из «воскресших» мертвецов с рембазы Сидоренко, заново собранный Василием Степановичем, с движком от БМП и ходовой, перебранной вручную. Машина – рычала, дымила, вибрировала, но – шла.

За рулём – Серёга Рябов. Тот самый, которого Хрящев пытался переманить квартирой. Остался – и теперь доказывал, что правильно остался: первый на залежи, первый на целину, первый – на самую тяжёлую работу. Молодой – двадцать пять лет – и злой: не на мир, а на работу. Злой в хорошем смысле – как спортсмен, который хочет выиграть.

Земля – не пахана десять лет. Дёрн – плотный, как войлок. Корни – толщиной в палец, переплетённые, цепкие. Полынь и пырей – десять лет росли без помехи и укоренились так, будто собирались стоять вечно. Трактор – вгрызался в землю, как бульдог в кость: рывками, с рёвом, с натугой. Лемех плуга – сопротивлялся: дёрн не хотел отпускать.

Первый день – три гектара. Три. При норме – пятнадцать‑двадцать на обычном поле. Залежь – в пять раз тяжелее. Каждый гектар – как бой: трактор гудит, лемех скрежещет, земля – упирается.

К обеду – лемех сломался. Лопнул – как стекло: трещина от края до центра, сталь не выдержала корней. Серёга – заглушил мотор. Вылез. Посмотрел на лемех. Сплюнул. Достал рацию:

– Палваслич, лемех – хана. Нужен Василий Степанович.

Василий Степанович приехал через час – на втором тракторе, с ящиком инструментов и запасным лемехом (запасной – один, больше нет, Попов обещал ещё три к маю, но май – не сегодня). Сорок минут – и лемех стоял. Новый, блестящий, острый. Василий Степанович – протёр руки ветошью, кивнул Серёге: «Работай.» Ни слова лишнего. Золотые руки, минимум слов – фирменный стиль.

К концу мая – четыреста гектаров были подняты. Все четыреста. Не без потерь: три лемеха (Попов привёз вовремя – спасибо мясу, которое мы ему отгрузили в счёт «шефской помощи»), одна сломанная рессора (Сидоренко заменил за полдня), и один тракторист с вывихнутым плечом (не Серёга – Генка из третьей бригады, неудачно спрыгнул с подножки на кочке; Семёныч – ветеринар по образованию, но вправил плечо как хирург, «корова или человек – суставы одинаковые»).

Крюков – ликовал. Я его таким не видел: стоял на краю поднятого поля, в сапогах по колено в чернозёме, с тетрадью, которую забыл раскрыть, и – сиял. Очки – на лбу (забыл снять). Лицо – перепачканное землёй (нагибался, трогал, нюхал – перенял у Кузьмича). Голос – возбуждённый, как у ребёнка на новогодней ёлке:

– Палваслич! Посмотрите! Вот – смотрите! – Он нагнулся, зачерпнул горсть земли. Жирной, чёрной, влажной. – Гумус – четыре с половиной. Я вчера пробы взял – четыре с половиной! Это – лучше, чем на основных! Десять лет отдыха – и земля ожила!

Четыре с половиной процента гумуса. Для непосвящённых – это как высший балл на экзамене. Для Крюкова – это было как Нобелевская премия: его земля, его анализы, его чернозём, который он нашёл, разведал, проверил – и который оправдал все ожидания.

– Через год – тридцать центнеров, Палваслич! Через два – тридцать пять! Эти поля – золото!

– Знаю, Иван Фёдорович, – сказал я. – Ты мне ещё осенью говорил.

– Говорил! – Он засмеялся. – Но одно дело – говорить, и другое – видеть. Вот она, – он сжал горсть земли, – вот она – живая!

Крюков, пятидесятилетний агроном, стоял в поле и держал горсть чернозёма – так, как другой человек держал бы новорождённого. С тем же выражением: восторг, ответственность, нежность. Странное слово для земли – нежность. Но – точное.

Я стоял рядом и думал: вот ради чего. Не ради встречного плана. Не ради Сухорукова. Не ради цифр в отчёте. Ради этого – ради Крюкова с горстью чернозёма. Ради Кузьмича, который учит Степаныча нюхать землю. Ради Серёги, который ломает лемехи на целине и не жалуется. Ради – людей, которые впервые работают не по принуждению, а по призванию.

К первому июня – посевная завершена. Три тысячи двести гектаров – засеяны. Все три бригады – отработали. Без срывов, без катастроф, без «объективных причин».

Цифры – в блокноте:

Бригада Кузьмича: 600 га – озимая пшеница (посеяна осенью, всходы – отличные), яровой ячмень, подсолнечник. Всё – по карточкам Крюкова, по нормам, по науке.

Бригада Степаныча: 400 га – овёс, ячмень, горох (горох – новинка, Крюков предложил: азотфиксация, улучшает почву, плюс – фураж для скота). Степаныч – ворчал, но посеял. «Горох – это для бабок на грядке, а не для поля.» Посмотрим осенью, кто прав.

Бригада Митрича: 400 га – ячмень, овёс, кукуруза на силос. Митрич – молчал и работал. Как всегда.

Залежи: 400 га – яровая пшеница, ячмень. Первый год – не ждали рекордов. Пятнадцать‑восемнадцать центнеров – хорошо. Двадцать – отлично.

Кормовые: 400 га – кукуруза на силос, многолетние травы. Для коровника. Для будущего.

Итого: 3200 га. План – выполнен. Посеяно – вовремя, в агрономические сроки, без потерь.

Крюков – подготовил сводку. Положил на стол – аккуратно, в файловой папке (единственной в колхозе, привезённой из Курска). Сводка – его работа. Его план. Его посевная. Впервые – его, не моя.

– Иван Фёдорович, – сказал я. – Лучшая посевная за двадцать лет. Повторяю – лучшая.

Он снял очки. Протёр. Надел. Улыбнулся – той редкой улыбкой, которую я видел только когда он держал горсть чернозёма или когда слышал хруст хорошего колоса.

– Палваслич, – сказал он. – Вы знаете, что мне Крюков из Тимского района звонил? Тополев передал ему наши нормы высева – и тот Крюков спрашивает: «Откуда такие расчёты?» Я говорю: «Из тетрадки.» Он: «Какой тетрадки?» Я: «Моей.»

Он засмеялся. Тихо, с удовольствием – как человек, который впервые понял, что его работа – ценна. Не для отчёта – ценна.

– Хорошая тетрадка, Иван Фёдорович, – сказал я.

– Хорошая, – согласился он. – Двадцать лет писал. Наконец – пригодилась.

Вечером я сидел на крыльце правления. Май. Тепло. Запах земли – свежевспаханной, засеянной, живой. Деревня – тихая, в дымах, в закатном свете. Поля – вокруг: зелёные полосы всходов на чёрном фоне. Красиво – хотя стайлгайд моей жизни запрещал лирические отступления о красоте русской деревни. Но – красиво. Факт.

Три тысячи двести гектаров. Девять тракторов. Три бригады. Один агроном с тетрадкой. Один бригадир‑наставник с усами. Один механик с золотыми руками. Один председатель с блокнотом и послезнанием.

Посеяли. Теперь – ждать. Лето – рост, уход, полив (если понадобится – но я знал: восьмидесятый – нормальный год, без засухи). Осень – уборка. Результат.

А пока – ждать. И строить коровник. И готовить олимпийские поставки. И следить за Хрящевым. И жить.

В блокноте я написал:

«Посевная‑80 – завершена. 3200 га. Все бригады – на подряде. Залежи – подняты. Крюков – справился. Кузьмич – наставник. Машина – работает.»

Глава 10

Чёрная «Волга» появилась у правления в девять утра – ровно, по‑военному, как по расписанию. Я увидел её в окно кабинета и сразу понял: вот оно. Не потому что «Волга» – редкость в деревне (хотя – редкость: в Рассветово на «Волгах» ездил только Сухоруков, и то – не всегда). А потому что «Волга» была чёрная, без номеров на передке (номер – только сзади, что означало служебную машину), и из неё вышел человек с папкой.

Человек с папкой – в Советском Союзе – как всадник Апокалипсиса: может быть, ничего страшного, а может быть – конец света. Зависит от того, что написано в папке.