Немыслимое (СИ) - Смирнов Роман

— Тупиков. Пишите приказ. Тридцать восьмая — по дороге Куликовка — Полтава. Тридцать вторая кавалерийская — на правом фланге, через Сумы — Лебедин, на Кременчуг. Темп преследования — максимально возможный. Не лезть в столкновения. Идти, сколько сил.

— Понял, Михаил Петрович.

— И вторая армия — на левом фланге. Туда же, на Кременчуг.

— Понял.

Тупиков ушёл к радистам, диктовать приказ. Кирпонос остался один на наблюдательном пункте. Стоял, смотрел на пустое поле, думал о Сентябре. О сентябре сорок первого года, когда он, Кирпонос, командующий Юго-Западным фронтом, получил приказ из Москвы — «Отходите» — и отходил. Отходил тогда, когда отход означал не сохранение, а спасение, потому что Клейст обходил его с юга через Кременчуг, и Гудериан с севера через Конотоп, и кольцо смыкалось, и времени на промедление не оставалось ни одного дня. Отходил он по приказу из Москвы, который пришёл неделей позже, чем нужно было прийти, но всё-таки пришёл, и который позволил вывести из окружения четыреста тысяч человек, потеряв при этом двенадцать тысяч в арьергардных боях. Двенадцать тысяч — за то, чтобы четыреста тысяч уцелели. Каждый из двенадцати тысяч имел лицо, имя, семью, могилу или не имел могилы; и каждый из четырёхсот тысяч, оставшихся в живых, был обязан этому арьергарду своей жизнью, хотя большая часть оставшихся в живых об этом обязательстве не знала, потому что в живых не вспоминают, кто умер за тебя в чужой деревне, в чужом лесу, в чужой ноябрьской грязи.

Сентябрь Кирпонос помнил каждый час. И теперь, в декабре, на четвёртом месяце после того сентября, он стоял на холме у Куликовки и смотрел на пустое поле, по которому в эти минуты должна была идти атака четырёх его армий — четырёх армий, тридцать второй кавалерийской группы, всех сил Юго-Западного фронта, — и атаки не было, потому что атаковать было некого. И в этом отсутствии атаки была не радость, а что-то близкое к стыду, потому что четыреста тысяч человек, которых он три месяца готовил, накапливал, обучал и на которых строил свой реванш, в эту минуту шли пешком по пустой украинской земле, и у каждого из четырёхсот тысяч в эту минуту, может быть, происходило в душе то же, что у него: вопрос, ради чего он три месяца тренировался, и почему ему теперь не дают того, к чему он готовился. Реванш был отнят. Не русскими — Гальдером. И отнят без боя, без победы, без той неловкой, грубой, но настоящей справедливости, какая есть в выигранном бою. Отнят чисто, штабным росчерком в Берлине.

Двенадцать суток продолжалось продвижение. Двенадцать суток армии Кирпоноса шли на запад по пустой Украине, через сёла, в которых жители выходили из подвалов и стояли у дворов и смотрели на колонны молча, как смотрели в эти же дни жители Калинина на дивизию Громова и жители Смоленска на батальон Демьянова. В этих взглядах — где-то в Кобеляках, где-то в Опошне, где-то в Решетиловке — Кирпонос на ходу из машины узнавал то же самое: радость освобождения, глубоко переплетённую с недоверием, с той, заранее заготовленной осторожностью, которая выработалась за три с половиной месяца оккупации и которая не сходила за один день. Освобождение принимали, но не до конца. Потому что в каждом сельском совете, в каждой школе, в каждом колодце ещё было свежо отпечатано присутствие тех, кто ушёл, и этот отпечаток нельзя было стереть тем единственным фактом, что советская армия теперь шла на запад, а не на восток.

Полтава — второго января. Город пуст, как был пуст Калинин, и пуст так же организованно: немецкие части вышли тридцать первого декабря в течение четырёх часов, по двум дорогам — на Кременчуг и на Кобеляки, — оставив центральную площадь заминированной (восемь противопехотных мин, две растяжки, разминированы за полтора часа), мост через Ворсклу — взорванным, и здания целыми. На центральной площади стоял в снегу постамент, с которого немцы в октябре сняли табличку (раньше там было: «Слава героям Полтавы», и это был старый, ещё дореволюционный, постамент, к которому каждый режим присоединял свою табличку, и в октябре сорок первого его заменили на «Помним героев освобождения», ту, что Кирпонос увидел сейчас, тоже сорванную, но не до конца, и от обеих табличек остались следы клея на камне). Кирпонос въехал в Полтаву на штабной машине через Шведскую могилу (старый редут со времён Полтавской битвы, нынешний мемориальный комплекс, в годы оккупации пустовавший, без таблички, без венка); проехал по Подолу, поднялся на Соборную площадь, остановился у комендатуры, которая пять дней назад была немецкой и в которую сейчас входили офицеры его штаба, чтобы развернуть там новую, советскую.

В Полтаве потери его за четыре дня преследования составили двадцать три убитых, сто одиннадцать раненых. Все — на минах и при стычках с арьергардами. План предусматривал двадцать тысяч убитыми. Разница — в тысячу раз. Тысячекратная разница, не в его пользу: в его пользу было бы, если бы плана было больше, чем потерь, но не в тысячу раз; в тысячу раз — это уже не «не в его пользу», это уже что-то другое, такое, чему названия в военном языке не существует.

В Кременчуг тридцать восьмая армия вошла пятого января. В Кременчуге Клейст оставил арьергард — пехотный полк с артиллерийской батареей, — и арьергард этот в течение двух суток держал восточный подступ к мосту через Ворсклу (мост через Ворсклу, не через Днепр; через Днепр все мосты были взорваны заранее), задерживая тридцать восьмую и давая основным силам перейти Днепр и развернуться на правом берегу. Бой у моста через Ворсклу был единственным серьёзным боем за всё двенадцатидневное наступление; Кирпонос потерял в этом бою триста восемьдесят убитыми и тысячу двести ранеными, и эти триста восемьдесят были честно добытой ценой за семьдесят километров пути. Когда бой закончился — седьмого января, когда арьергард Клейста, оставив на переправе двадцать девять убитых, прорвался через лёд Ворсклы и ушёл на западный берег, — тридцать восьмая армия вошла в Кременчуг. Мост через Днепр был взорван. Узловая станция — цела. Депо — цело. Мастерские — целы.

В депо Кирпонос задержался лично. Дело было восьмого января, в три часа дня, при морозе минус восемнадцати, при ясном небе с лёгкой дымкой. Депо — длинное, гулкое сооружение тысяча девятьсот десятых годов постройки, кирпичное, с высокими сводчатыми окнами в шесть этажей высотой, с крановыми балками под потолком и с чугунными колоннами, удерживающими своды. На бетонном полу сохранились мазутные пятна от паровозов, ремонтировавшихся здесь в мирное время; пятна были чёрные, маслянистые, въевшиеся в бетон, и стереть их было нельзя ничем, кроме как разрушить сам бетон. Станки стояли ровными рядами, как солдаты на построении. Некоторые были накрыты брезентом, аккуратно, с подвязанными по углам верёвками, как накрывают вещи, которые предполагается оставить на хранение. Немцы не тронули ни один станок: ни не вынесли, ни не разбили, ни не повредили. Станки стояли так, как стояли в сентябре сорок первого, когда Кременчуг оставляли советские рабочие; немцы пришли, осмотрели, отметили в своей документации, и оставили в покое.

Кирпонос прошёл по проходу между станками, остановился у одного — токарного, тяжёлого, с массивной станиной и с шильдиком, на котором было выбито «Завод Красная Пресня, Москва, 1934». Шильдик был на русском. Немцы могли бы его сбить или перебить шифр; не сделали. Шильдик стоял на станке, как стоял с тридцать четвёртого года, и никто его не тронул.

Кирпонос подумал о Мерецкове.

Подумал он о нём не сразу, не в первой ассоциации, а через переход. Сначала он подумал о шильдике, потом о Москве, потом о том, что станки эти изготовлены в Москве, потом о том, что они проработали в Кременчуге восемь лет и были выведены из строя в сентябре, когда город сдавали, потом о том, что через месяц-полтора их пустят обратно в работу, и они будут чинить локомотивы, которые пойдут по железной дороге из Кременчуга на восток и обратно, и эта железная дорога будет соединена с другими железными дорогами, и сеть рельсов в стране, разорванная в сентябре, будет постепенно сшиваться обратно. И в этой сшивающейся сети будет звено — Кременчугский узел, и звено это будет прицеплено к Полтавскому узлу, и Полтавский — к Харьковскому, и Харьковский — к Курскому, и Курский — к Белгородскому, и так далее, и через тысячу с лишним вёрст эта же сеть рельсов выходит к Малой Вишере и оттуда к Мге, где сейчас, в эти дни, железнодорожный батальон номер семнадцать вбивает первые костыли в новые шпалы. Та же сеть. Те же рельсы. Та же кувалда, которая стучит на разных её концах, разными руками. Связь.