– А что? – Лев Сергеевич воспрянул. – Тоже дело. Знаешь, мне в детстве первый раз попался Конан‑Дойл дореволюционного издания, со старой орфографией – зачитался, оторваться не мог! «Знак четырех», «Пляшущие человечки», «Человек с рассеченной губой»… До сих пор помню. Так что у тебя за мысль?
– Ну, во‑первых, если кто и придет с таким разговором – на девяносто девять процентов мужчина. Женщины футболом если интересуются, то уж точно не турнирными таблицами прошлых чемпионатов. Один процент оставляем на чудо.
– Тоже верно, – он усмехнулся. – Еще?
– Второе – можно допустить, что этот тип вообще близок к спорту. А так как он наверняка из серьезного ведомства, то, возможно, имеет отношение к «Динамо» или ЦДКА.
Полковник одобрительно кивнул:
– Что ж, и тут резон есть. Хотя, это на самом деле первые проблески, и все может быть совсем иначе.
– Не спорю.
– Ладно, у меня дел – головы не поднять. В том числе наших. Буду докладывать.
И умчался.
Вернулся поздно, но сегодня. И с объемистым пакетом в руках.
– Продукты, – устало улыбнулся он. – Придется сегодня так перекусить, по‑солдатски.
– Не привыкать.
За холостяцким ужином Локтев неожиданно спросил:
– Слушай, а ты женат?
– Почти.
И объяснил это «почти». Он задумчиво покивал. Я из деликатности ответный вопрос не задал, конечно. Но он сказал сам:
– А я в разводе. Странно, да, в наши дни? Но вот так. Детей, правда, нет, это легче… Ну ладно, к черту всю эту печаль! Давай еще пошевелим мозгами на завтрашнюю тему.
– Кстати, а как начальство отреагировало?
– А я не сказал⁈ Вот черт, совсем ум за разум зашел. В целом положительно. Вот послушай…
И он несколько обтекаемо рассказал о предложениях, выдвинутых «руководством». Не назвал фамилий, хотя я не сомневался, что «руководство» – это Питовранов. Видимо, он не желал явно фигурировать в деле по каким‑то своим соображениям. Ему с его пригорка виднее.
Короче, мы с Локтевым составили план действий на завтра, включая мою роль. Она была рисковой. Я вступал на очень зыбкую почву – но это моя служба, иначе просто не бывает.
Трудились мы тщательно. Редактировали каждую фразу. Перепортили несколько листов бумаги. Выпили пару чайников горячего крепкого чая. Я особенно крепко придирался к редакции той или иной фразы – добиваясь того, чтобы это было похоже на речь спортсмена.
– Ну ты, Соколов, педант, – посмеивался Лев Сергеевич.
– Я, товарищ полковник, физкультурник по образованию, – вежливо уточнял я. – Не футболист, но спорт знаю изнутри.
В итоге добились того, что должно сработать. А таблицу чемпионата СССР 1940 года я выучил чуть ли не наизусть.
– Ну что, товарищ майор, – с удовлетворением констатировал полковник, – как будто неплохо, а?
– Пожалуй.
– Отбой! Завтра нам нужна свежая голова.
Завтра я вновь облачился в майорскую форму. Взял папку, бумагу, авторучку, карандаши. И мы с Локтевым отправились в тюремный госпиталь МГБ.
Субачев, как особо ценный кадр, содержался в отдельной палате‑камере под бдительным присмотром и с отменным врачебным уходом. Все наши пропуска, разрешения, понятно, были оформлены заранее – охранники козыряли, двери распахивались. Прямо зеленый свет включался перед нами по пути к этой палате.
Локтев старался сдержать волнение, но я видел, как прорывается оно у него.
– Володя, – неожиданно сказал он, – я очень на этот ход надеюсь… Ну, ты меня понимаешь.
Я кратко кивнул.
У последнего поста охраны мы расстались. Локтев отвернул по своим делам, а я в сопровождении сержанта дошел до самой камеры.
– Если что, я поблизости, – деликатно сказал сержант.
– Хорошо.
И я шагнул в камеру, оборудованную под больничную палату.
Человек на кровати настороженно смотрел на меня.
Я не стал улыбаться, здороваться. Сел на прикрепленный к полу табурет, сухо и корректно сказал:
– Узнаете меня, Субачев? Мы с вами однажды встречались.
Он криво усмехнулся:
– Так вот же он, результат встречи, – показал взглядом на загипсованные ноги.
– Значит, узнали, – сказал я так же равнодушно. – Уже хорошо. Ну что ж, давайте знакомиться по‑настоящему. Майор Соколов. Владимир Павлович. Ваши имена мне знать не обязательно, достаточно последнего.
– Вот уж прямо не обязательно? – с легким вызовом огрызнулся он.
– Я сказал – мне, – спокойно разъяснил я. – Есть те, кто это узнать будет обязан. У меня задача другая.
И я расстегнул папку, достал карандаш, бумагу. Спросил как бы между делом:
– Кстати, как вы себя чувствуете?
Он чуть помедлил, сказал с тем же вызовом, но не переходя разумных границ:
– С чего вдруг такая забота?
– Ну как же, – я улыбнулся впервые за время беседы. – Вы наш актив, как говоря в бухгалтерии. А это все, – я кивнул на гипсы, – дело времени. Еще бегать будете, плясать. В футбол играть. Если правильно себя поведете.
Я говорил это как будто беззаботно, а сам внимательнейшим образом отслеживал его реакции. При слове «футбол» взгляд его точно дернулся – почти неуловимое мгновенье!
Но я его поймал.
Медленно, с особой расстановкой он произнес:
– Между прочим, я в футбол и играл.
– Да вы что? – оживился я, заговорил почти по‑дружески. – Где, когда?
Он помолчал, затем так же пунктирно произнес:
– Здесь. В Москве. Футбольный клуб «Металлург». Ну не за главную команду, конечно. Не за мастеров. Первая юношеская.
Я прямо‑таки воспламенился:
– Ну, как же! Я ведь болельщик еще тот был до войны. На стадион как на праздник. «Металлург» отлично помню. Федотов там начинал, еще были сильные игроки… Правда, он в сороковом году последнее место занял. Помните?
– Помню.
– Ну, а я уже тогда за «Динамо» болел. Оно с тех пор и чемпион!
Тут я постарался расчувствоваться, как настоящий горячий поклонник футбола:
– Да‑а, были времена… А вы, наверное, огорчились тогда из‑за «Металлурга»?
Субачев сделал паузу еще больше. И сказал:
– Нет. Не шла у них игра. Мне «Трактор» нравился. Из Сталинграда. А особенно Пономарев. Форвард. Здорово гонял. А удар как из пушки.
Он выжидающе уставился на меня.
– Я кивнул:
– Да. Сейчас в «Торпедо». Центр нападения.
Говоря это, я начал быстро писать карандашом на бумаге. И сказал:
– Я задам вам ряд вопросов. Это важно. Первый: сколько активных штыков насчитывала банда Каскада?
Задав этот нарочито пустой вопрос, я протянул ему карандаш, папку и лист. На нем было написано:
«Я нелегал. Здесь давно. Знаю, что была заброска из Рижской школы. Затем связь оборвалась. Вы оттуда? На устный вопрос отвечайте правдиво».
Субачев коротко царапнул карандашом по бумаге, сказал:
– Порядка шестидесяти. Но из окрестных сел он мог в течение нескольких дней собрать до ста. Возможно, побольше.
И вернул мне папку. Написано было:
«Да».
– Хорошо, – сказал я. – Теперь скажите, какие виды оружия использовались там?
И написал:
«Мне нужны контакты. Все, что вы знаете. Насчет Кости из Сокольников – вымысел?»
– Оружие? – протянул Субачев. – Да с бору по сосенке. Самое разное…
И размашисто писал при этом.
Так мне удалось вытянуть кое‑что любопытное.
– Ну что ж, – подытожил я, – это наша не последняя встреча, поэтому – до свидания.
– До свиданья, – пробормотал он, глядя на меня как паломник на святой источник.
Я вышел:
– Сержант!
Тот возник вмиг, как из‑под земли вырос:
– Я, товарищ майор!
– Допрос закончен. Наблюдайте за подследственным.
– Есть. Товарищ полковник уже вас дожидается.
– Отлично.
Да, Локтев был уже возле поста охраны. Строгая чекистская выучка придавала ему вид невозмутимый, но я‑то понимал, как гложет его нетерпение. Оно прорвалось в вопросе:
– Ну что, Соколов?
– Есть результат, – сдержанно ответил я. – Надо обсудить.
И ощутил, какое облегчение он испытал.
