Мертвую кожу я срезал ножницами до живого края. Под ней было серое и мутное. Я промыл пятку остуженным кипятком из фельдфебельского котелка, вычистил марлей и заложил пенициллиновую мазь. Для такой пятки без мази не обойтись. Сверху рыхлая марля и бинт.
— На подводу его, — сказал я фельдфебелю. — Ногу держать повыше, на мешке. Сапог не надевать. Поить всю ночь. Утром посмотрю.
— А пойдет когда, ваше высокоблагородие?
— Боюсь, нескоро.
У четверых все было проще. Двое стерли пальцы, у третьего лопнули пузыри на подошве, и кожа сошла лоскутами вместе с портянкой. Хуже всех пришлось Сычеву. Сапоги ему выдали на номер больше, нога в них болталась, и обе пятки он стер. В ссадины набились нитки и песок.
Песок я смывал кипятком, нитки снимал пинцетом. Сычев сидел, вцепившись в шинель, и молчал. Края я протер спиртом и смазал зеленкой, ссадины закрыл марлей и прихватил пластырем по сухой коже. Пичугин делал то же самое у соседа и через раз оглядывался на меня.
— Сапоги набить сеном, плотно, — сказал я. — Чтобы пятка не ездила. Остальным спать босиком, ногами к огню. К огню, а не в огонь, не перепутайте. Портянки сушить.
— Пойдут завтра?
— Трое пойдут. Сычев, может, тоже.
Сычев поднял голову.
— Пойду, ваше высокоблагородие. Куда я тут один.
Фельдфебель посмотрел на его пятки и ничего не сказал.
В дом старосты я пришел с опозданием. В горнице было так накурено, что лампа под потолком висела в сизом дыму. Хозяин, сухой старик в чистой рубахе, стоял у печи с самоваром в руках и не знал, куда его поставить. Офицеры сидели за столом и по лавкам. Арцишевский уже говорил.
Я встал у двери рядом с Ракитиным.
— … идут за нами, — говорил полковник. — Не торопятся, но и не отстают. В пятом часу их пехота вошла в Соловьевку. Шли колонной, по дороге, дозоров вперед почти не высылали. Знают, что нас мало. Конные ходят разъездами по сопкам, с обеих сторон. Посты Бориса Андреевича видели три разъезда, не меньше.
Стерлигов кивнул, не поднимая головы от книжки.
— Сколько их всего, сказать не могу. Но Максимов видел вчера, что пушки спускали с транспортов.
— Да, — согласился Максимов. — Полевые, по одной на стропе. И лошадей, много. Я считал, пока было видно, потом бросил.
Он сидел боком к столу, вытянув ноги, и щеки у него, выбритые утром у колодца, опять потемнели.
— Выходит так, — сказал Арцишевский. — Пехоты против нас много, при ней кавалерия и артиллерия. Утром они будут здесь.
Никто не ответил. Хозяин наконец поставил самовар на край стола, и Стерлигов отодвинул от него свою книжку.
— Позвольте, господин полковник, — сказал Максимов. — Оставьте меня здесь на ночь. Моих матросов, обе пушки Бориса Андреевича, пулемет и полроты. Станем за деревней у опушки, где дорога выходит из леса. Японцы пойдут утром так же, как шли сегодня, колонной по дороге. Подпустим шагов на триста, ударим, и пока они развернутся и подтянут свои пушки, мы уйдем. Колонна выиграет часа два.
У окна сидел штабс-капитан Корепин, старший из ротных командиров батальона. Грузный, лет сорока пяти, с рыжеватой бородой и тяжелыми руками, которые он держал на коленях.
— Полроты дам, — сказал он. — Из третьей. Они сегодня шли лучше всех.
— Пулемет возьмете второй, — сказал Арцишевский. — Борис Андреевич?
— Пушки без расчетов не пойдут, а расчеты у лейтенанта. Значит, и я при них.
Ракитин отделился от стены.
— Господин полковник. А кроме этой дороги отсюда куда-нибудь уйти можно?
Арцишевский развернулся к нему на табурете.
— На Дальнее дорога одна. По распадкам есть тропы, на покосы и на зимовья. Человек по ним пройдет, лошадь с вьюком пройдет. Подвода не пройдет. А у меня под сотню подвод, и на них все, чем мы будем жить через неделю. Сухари, патроны, раненые. Колонну здесь можно вести только дорогой, и медленно. Для того и заслон. Мне нужно время, чтобы обоз прошел там, где он вообще может пройти.
Ракитин кивнул и больше ничего не спросил.
Стрижак сидел на лавке у печи, положив папаху на колено.
— Господин полковник. Дозвольте моим сходить назад, по сопкам. К утру будете знать, сколько их и куда тянут.
— Нет, — сказал Арцишевский. — Пока нет. Ваши пойдут при колонне. Дозоры по сторонам дороги, связь с заслоном и то, что я поручу отдельно.
Стрижак разгладил папаху ладонью и промолчал.
Тогда полковник нашел глазами меня.
— Доктор. Сколько людей завтра не пойдет?
— На подводах девять. Во второй роте еще один, его я тоже кладу на подводу. В дружинах я не считал, но там хуже, чем в ротах. Если завтра идти так же, как сегодня, к вечеру будет вдвое больше.
— А как надо?
— Привал каждый час, минут на десять. Мешки дружинников на подводы, куда поместятся. Дружины поставить не в хвост, а сразу за первой ротой.
Седой прапорщик с медалью за турецкую войну поднял голову.
— Они же всю колонну задержат.
— Колонну и так держат они, господин прапорщик. Только в хвосте им после каждой остановки приходится еще и бежать, догонять. Сегодня ваши к вечеру уже не догоняли.
Прапорщик подумал и спорить не стал. Он видел это сам.
— Привалы будут, — сказал Арцишевский. — Дружины за первой ротой. Мешки на подводы, где есть место. Где нет, пусть несут. Лишних подвод у меня нет, доктор, и не будет.
— Понимаю.
— Выступаем в пять. Все, господа.
До сарая я добрался в двенадцатом часу и лег, не снимая сапог.
Я проснулся от выстрелов.
Стреляли к югу, за деревней, там, где стоял заслон. Один выстрел, через секунду еще десяток, а потом затрещало часто и вразнобой, без всякой команды. Пулемет молчал, пушки тоже. Минуты через две все оборвалось.
Я сидел в сене и ждал, что за мной прибегут. Но никто не прибежал. В деревне залаяли собаки и скоро замолчали. Часов в темноте я не разглядел, а зажигать спичку не стал. Потом уснул, хотя совсем не собирался.
На рассвете меня поднял Пичугин.
— Ваше высокоблагородие. Из заслона раненого привезли.
У избы с ранеными стояла телега. На соломе лежал солдат с перевязанной ногой, а двое матросов, которые его привезли, курили у колеса. Один подал мне сложенную вчетверо записку. Писал Стерлигов.
«1 ч. 25 м. Ложная тревога в цепи полуроты. Неприятеля нет. Ранен своими рядовой 3-й роты Кузовлев, в ногу. Стерлигов».
— Что там было? — спросил я.
— Кто ж его знает, ваше высокоблагородие, — сказал матрос. — Зашуршало в кустах. Один пальнул, ну и все за ним. Лейтенант пулеметчика за руку держал, чтобы тот не начал.
— А в кустах что?
— Корова. Поселенская. Утром нашли, три пули в ней. Хозяин уже прибегал ругаться.
Кузовлева задело, когда он возвращался из секрета к цепи доложить про шорох. На оклик он ответил, только ответа уже никто не слушал.
Пуля прошла икру навылет, на ладонь ниже колена. Входное отверстие спереди и снаружи, с горошину, выходное сзади, немного шире. Я сдавил голень сверху и с боков, и Кузовлев только поморщился. Кость цела. Стопа теплая, пульс за внутренней лодыжкой есть, пальцами он шевелил и подошву чувствовал. Индивидуальный пакет ему наложили еще в цепи, и наложили правильно.
В рану я не полез. Трехлинейная пуля с сорока шагов, по мякоти, оставляет узкий чистый канал. Такие раны обычно заживают сами, если не ковырять их зондом и не набивать чем попало. Края я протер спиртом, смазал зеленкой и закрыл сухой марлей.
— Свой ведь стрелял, — сказал Кузовлев. Он смотрел на ногу с обидой. — Рядом лежали. Митька. Он теперь ревет, прощения просит.
— Пусть ревет. В другой раз умнее будет.
Из Хомутовки вышли в шестом часу. Кашевары вскипятили только воду, без заварки, и ее выпили наспех, обжигаясь. Дружины, как обещал полковник, шли сразу за первой ротой. Седой прапорщик ехал впереди своих и в мою сторону не смотрел, но мешки его люди сдали на подводы почти все.
