Последний шанс Империи. Том первый (СИ) - Громов Арсений

— Дмитрий Алексеевич, — сказал Кондратенко, когда китайский квартал остался у них за правым плечом, и сказал это ровным своим голосом, тем самым, которым он умел в кабинете попросить чернил. — Я пойду первым. Вы войдёте через минуту после меня. Меня пропустят без доклада; вас — со мной. В кабинете будем втроём: вы, я, его превосходительство Константин Николаевич. Адъютантов мы попросим выйти. Я скажу о парламентёре. Вы будете молчать. Если Константин Николаевич спросит вас — отвечаете коротко: «По службе, ваше превосходительство, был в кабинете в момент доклада поручика Кравченко». И всё. Ни одной даты в речи быть не должно. Ни одной фамилии, кроме Рейса. Ни одного намёка ни на что, кроме пунктов письма и состава совещания. Вы поняли?

— Понял.

— И ещё, — сказал Кондратенко, не глядя на Волкова. — Если Константин Николаевич мне откажет, мы выйдем оба и поедем обратно. Я в эту ночь не буду ставить его в положение начальника, который соглашается под нажимом ротного офицера. Я приду к нему сам, как старший Начальник пехотного гарнизона, с уставом в кармане, и я сделаю это так, чтобы он мог сказать «нет» и не уронить ничего. Если он скажет «нет», мы поедем обратно, и в шесть утра я лично выеду к Перепелинским воротам и встану там сам.

— Понял, — сказал Волков.

В Старом городе двуколка остановилась у дома с двумя ровными ступенями и одной казённой жестяной табличкой; в двух нижних окнах горел свет — ровный, ламповый, не вечерний, а такой, какой жгут в кабинете, где сидит человек, у которого по службе ночь рабочая. Жандарм у двери узнал Кондратенко по фуражке; Кондратенко поднял руку — короткое «не докладывайте» — и прошёл мимо. Волков выждал минуту по часам, подошёл сам; жандарм пропустил без слова. В прихожей адъютант Смирнова, молодой капитан в очках, стоял у двери в кабинет; Волков по недописанной бумаге у него в правой руке и по тому, как левой он застёгивал воротник, понял, что капитан только что встал.

— Ваше высокоблагородие, — сказал капитан в очках. — Его превосходительство велели вас.

Кабинет Смирнова Константина Николаевича в Старом городе Волков увидел впервые. Он был такой же сухой, как сам Смирнов: два штатных плана крепости и крепостного района на стене, без рам, прижатые узкой деревянной рейкой; запертый железный шкаф у северной стены — секретный архив; стол простой, тёмный, с одной чернильницей в центре и парой подсвечников по краям; иконы Спаса в углу, рядом — лампадка с ровным неподвижным огоньком; никакого запаха табака. У стола, в полной форме, застёгнутой до последней пуговицы, стоял генерал-лейтенант Смирнов: средний рост, сухой, подтянутый; светлые внимательные глаза; ни одной складки на мундире. Кондратенко стоял у стола напротив; адъютантов не было.

— Капитан, — сказал Смирнов, увидев Волкова, и сказал это коротко, без улыбки, без жеста, без шага навстречу. — По службе?

— По службе, ваше превосходительство. Был в кабинете его превосходительства Романа Исидоровича в момент доклада поручика Кравченко.

— Хорошо, — сказал Смирнов. — Стойте у стола. Молчите. Роман Исидорович, прошу.

Кондратенко поправил рукав и заговорил.

— Константин Николаевич, — сказал Кондратенко, и в этом «Константин Николаевич» Волков услышал тот самый ровный, не повышенный, не штабной, не салонный регистр, который в крепости, кажется, слышали только два человека и который сегодня впервые звучал не в субботнюю передышку, а в рабочую ночь. — Я пришёл к вам ночью и без бумаги. Если бумага вам понадобится, мы её сейчас составим. У меня сведения от штабного офицера, заслуживающего полного доверия по делу второго декабря, о том, что в среду двадцать восьмого декабря в семь часов утра через Перепелинские ворота крепости намерен выехать полковник Рейс с письмом к командующему японской армией, и письмо это, по составу своих пяти пунктов и двух приписок, есть предложение о капитуляции. Подпись на письме — его превосходительства Анатолия Михайловича. Совет обороны об этом не предупреждён.

Смирнов слушал, не моргая.

Когда Кондратенко закончил, генерал-лейтенант сказал, помолчав не больше секунды:

— Содержание письма, Роман Исидорович.

Кондратенко повернул голову.

— Капитан, — сказал он Волкову. — Поручик Кравченко в кабинете моём остался. У меня в записи нет. Изложите по памяти. Только пять пунктов и две приписки. Состав совещания — после.

Волков сделал маленький шаг к столу. Он не открывал записной книжки — её у него не было; он повторил пять пунктов и две приписки тем же ровным тоном, каким Кравченко читал их полтора часа назад, и не пропустил ни одного слова, в том числе того, которое из дисциплины не позволил себе пропустить: «о Совете обороны — не предупреждать».

Когда он закончил, Смирнов молчал ещё секунды три. Потом он сделал в сторону стены, на штатный план, короткий жест — не указательный, а собирающий, как обычно делают у карты, — и сказал:

— Роман Исидорович. По уставу у меня в этом кабинете один документ, который сегодня имеет значение, — Положение об управлении крепостями от пятнадцатого сентября девятьсот первого года. Я его читал в эту неделю четыре раза. Я прошу вас изложить мне ваши соображения по букве этого Положения. Без бумаги. Я слушаю.

Кондратенко поднял голову.

В третий раз за вечер серый платок не дошёл до губ; на этот раз — потому, что был в кармане, и Кондратенко, видимо, сознательно его туда вернул, чтобы рукой быть свободным.

— По статье пятьдесят шестой, — сказал он, ровно тем профессорским голосом, каким в учебном поле в октябре девятьсот третьего объяснял Волкову устройство Северного фронта, — с объявлением осадного положения в крепости учреждается Совет обороны под председательством Коменданта крепости. Совет учреждён. Состав по этой же статье собран, с поимённой росписью у Начальника Крепостного штаба. По статье пятьдесят седьмой, Совет собирается по распоряжению Коменданта; ответственность за оборону крепости лежит лично на нём. Для него необязательны мнения и заключения Совета. Это — буква. Под этой буквой подписан мой собственный рапорт от пятого июня.

— Так, — сказал Смирнов.

— По статье шестидесятой, — продолжал Кондратенко, — Комендант крепости, принимая самые строгие меры, чтобы неприятель не имел сношения с кем-либо из жителей крепости или гарнизона, и сам, без особой крайности, не должен иметь таких сношений; в случае неизбежности переговоров Комендант никогда не выходит лично из крепости и ведёт их через офицеров испытанной твёрдости и преданности. По статье шестьдесят первой, Комендант обязан отвергать с твёрдостью всякие предложения неприятеля. Я не цитирую вам этих статей, Константин Николаевич, я их вам напоминаю, потому что в крепости их сегодня помнят два человека — вы и я, — и потому что, по букве этого Положения, единственный человек, имеющий право отправлять или не отправлять парламентёра от лица гарнизона, есть Комендант крепости. А Комендант крепости — вы.

Смирнов смотрел на него.

— Анатолий Михайлович, — сказал он спокойно, — есть начальник Квантинского укреплённого района. По командной вертикали действующей армии он надо мной. Это правда.

— Это правда, — сказал Кондратенко, не повышая голоса. — Но в крепости, Константин Николаевич, есть ещё одна правда — её правда. По букве Положения, начальник укреплённого района не есть Комендант крепости, и в крепостных вопросах не он распоряжается Советом обороны и не он ведёт сношения с противником от имени её гарнизона. Если в среду двадцать восьмого подполковник Рейс выйдет за Перепелинские ворота с подписью Анатолия Михайловича на пакете, то по букве это будет не парламентёр крепости, а парламентёр частного лица.

Он коротко пристукнул пальцем по краю стола.

— А статья шестьдесят четвёртая уже говорит не о власти, а об ответственности.

Смирнов посмотрел на план на стене.

Не на крепость на нём, а на ровный край верхней рейки, держащей бумагу прижатой; смотрел секунды две, как смотрит человек, проверяющий, сходится ли в его собственной голове тот ряд, который он сейчас выложил, или не сходится; потом перевёл взгляд обратно на Кондратенко.