Меткий стрелок. Том IV (СИ) - Вязовский Алексей

Я достал бутылку отличного шотландского виски, которое привез с собой из Нью-Йорка, и не стал искать стакан. Открутил пробку и приложился к горлышку. Настоящий, чистый огонь прокатился волной прямо в желудок. Да, это то что нужно… Сжечь огнем эту «вату» внутри.

Я начал спускаться в ад.

Следующие два дня прошли как в тумане, но уже не в ватном, а в алкогольном. Я с утра и весь день. Несколько раз приходил Джозайя, пытался меня уговорить прекратить. Но бестолку. Бар в поместье был большой и я сразу забрал ключ от него. Я пил, пока не проваливался в тяжелый, короткий сон, где меня настигали глаза Марго — не упрекающие, а просто грустные.

Я искал боль, чтобы заглушить вину. Я надеялся, что алкоголь убьет меня или хотя бы включить мозг. Но он не хотел выключаться. Он, даже в пьяном состоянии, продолжал перебирать факты, просчитывать сценарии: «Если бы я не уехал», «Если бы я знал о проблеме заранее», "Если бы была отработана операция кесарева сечения'. Она вообще уже открыта? Надо выяснить… Мой разум стал моим палачом.

Иногда я чувствовал необходимость двигаться. Я шел шатаясь в конюшню, седлал Звездочку — мою верную, любимую кобылу. Та встречала меня недовольным ржанием. Но ей было не привыкать возить пьяных ковбоев.

— Поехали, старая подруга, — шептал я, едва держась в седле.

Я скакал пьяным по окрестностям, по полям и лесам, не разбирая дороги. Я гнал ее галопом, пока не начинало темнеть, пока ветер не выбивал слезы из глаз, пока легкие не горели от холодного воздуха. Я падал в грязь, вставал, снова садился и снова гнал. Я хотел, чтобы она меня сбросила, чтобы я сломал себе шею. Но Звездочка, чуя мое состояние, не сбрасывала, а слушалась меня, везла, а потом послушно возвращалась в поместье.

Я грязный и мокрый, садился за стол и снова пил. Марго была передо мной: ее смех, ее невероятно мягкие руки… Я не спас ее. Может я и правда, убийца? И я не мог убежать от этого.

Из этого липкого, зловонного ада меня вырвал Сэмюэл Хадсон.

Однажды утром я проснулся на диване в кабинете. Во рту было сухо, как в пустыне, голова раскалывалась. Я потянулся за бутылкой, но она была пуста.

В дверь постучали.

— Войдите! — прохрипел я, едва узнав свой голос.

Вошел Хадсон, а за ним, к моему полному изумлению, — Сара с Джоном на руках. Сын. Я совсем забыл о нем. Виски выжгло все из моего разума, кроме вины.

— Я не мог больше смотреть на это, Итон, — Хадсон поставил саквояж на пол. — Вы пропадаете. А ребенок… ребенок должен жить. Итон, посмотри на него.

Он подошел и осторожно, почтительно взял Джона у Сары. Мальчик, завернутый в тонкую шерстяную шаль, выглядел немного лучше. Он открыл глаза. Голубые, мои голубые глаза. Ребенок заплакал, его отдали обратно кормилице.

— Сара готова жить в поместье, — сказал Хадсон. — Итон, вы отец. Джон последнее, что осталось от Маргарет.

Ледяной ком вины и отчаяния начал таять, уступая место… обязанности. Долгу. Это было то, что я понимал, то, что всегда заставляло меня двигаться.

— Потом Маргарет надо похоронить — патологоанатом закончил свою работу, вот его заключение.

Хадсон подал мне бумаги. Я бросил их на стол, туда, где лежали телеграммы соболезнования. К удивлению, слова сочувствия прислали не только американские толстосумы, точнее их секратари, что читали некрологи в газетах, но и жители Доусона. Телеграмма от них была подписана старостой Иваном, точнее уже мэром. Скорее всего, он узнал новости от Финнегана.

Я встал. Голова закружилась, но я удержался.

— Спасибо, Сэмюэл, — я выговорил это с трудом.

— Сара, — я посмотрел на кормилицу, которая с беспокойством смотрела на меня. — Тебе здесь рады. Твоя комната будет рядом с детской. Тебе предоставят все, что нужно. И тебе, и твоему собственном ребенку, если он еще нуждается в твоем уходе. Я выделю ежемесячное содержание.

Хадсон уехал, пообещав прислать через пару дней детского врача осмотреть Джона. Я остался с сыном и Сарой. Деваться было некуда — долг выше горя. Принял душ, сбрил щетину, надел чистую рубашку.

Похороны прошли тихо, без шумихи. Артур так и не появился, зато было полно горожан, которые пришли проститься с Марго. Могильный камень установили быстро, уже через неделю.

Белый мрамор, простая, строгая надпись: МАРГАРЕТ УАЙТ. 1874–1898. ЖЕНА И МАТЬ. Никаких громких слов, никаких стихов.

В один из визитов на кладбище, я встал на колени перед могилой. Было прохладно, пахло свежей, сырой землей. Я положил на плиту букет полевых цветов, которые нашел у стены поместья. Она их любила.

— Марго, — я положил ладони на холодный камень. — Прости меня.

Слезы, которых не было, когда мне сообщили о ее смерти, полились сейчас, горячие и жгучие.

— Я не должен был оставлять тебя одну. Ни на секунду. Я думал, что могу купить безопасность, купить лучшее, перехитрить этот век… Но я просчитался. Я забыл о самом главном. О тебе.

Я сидел на земле, прислонившись к мрамору. Смерть жены в прошлой жизни, смерть Марго в этой… Я не извлек урока. Я думал, что могу контролировать судьбу.

— Я позабочусь о Джоне, Марго. Я обещаю тебе. Он вырастет сильным, умным, и никогда не узнает нужды. Я сделаю все, чтобы ему не пришлось бороться с этим миром так, как пришлось мне. Он будет в безопасности. Я никогда не совершу эту ошибку снова.

Я поднялся, вытер рукавом слезы. В этот момент, когда я стоял, готовый обернуться и уйти, чтобы начать свою новую жизнь, это случилось.

Прямо на верхний угол могильной плиты опустилась крошечная, рыжая зарянка.

Она сидела спокойно, словно статуэтка, и смотрела на меня своими черными, блестящими глазками. Затем она, словно выполняя команду, склонила голову, посмотрела на надпись на камне, а потом, громко, выдала трель — раздался чистый, радостный звук, словно крошечный колокольчик.

Я замер. Это был знак!

Жизнь продолжается.

Глава 5

Я сидел в кабинете, вдыхая весенний воздух, смешанный с запахом угля в камине. Прошло уже больше недели с похорон Марго, но я никак не мог заставить себя покинуть это убежище. Чувствовал себя, как монах-отшельник, который добровольно замуровал себя в пещере.

Я пил меньше, но «вата» внутри никуда не делась, она просто стала более тонкой. Периодически из-за нее что-то прорывалось. Из этой свинцовой депрессии меня вырвало не раскаяние, не воля, а три совершенно разных, но одинаково настойчивого человека.

Первым был, конечно, Джон.

Мой сын оказался ребенком тревожным. Он не просто спал и ел, как я ожидал от младенца. Он требовал постоянного контроля, постоянного присутствия. У Сары, слава богу, молока было вдосталь — хватало на двух пацанов, включая собственного, более спокойного. Джон же почти постоянно плакал. Не от голода, не от боли, а просто так. Громко, требовательно, пронзительно. Это был не просто плач — это был чистый, первобытный звук жизни, который пробивал мою глухую броню. Его крик стал моим будильником, моим наказанием.

Вторым фактором, который придал мне «пинка», был мистер Дэвис. Управляющий прибыл в Портленд, едва узнав о трагедии. Он ворвался в дом, с красными от слез глазами, растрепанной прической.

— Итон! Мой дорогой друг! — он обнял меня, и я почувствовал, как он плачет

Я был удивлен. Дэвис, обычно такой сухой, такой расчетливый, он выглядел так, словно сам только что пережил потерю.

— Прошу прощения, друг мой, — его голос срывался, директор достал платок, утерся — Что не попал на похороны. Поезд шел трое суток! Поломки. Марго… она была такая светлая. Это невыносимо.

Я лишь кивнул.

— Все в порядке. Не стоит…

— Стоит, Итон, стоит! Я обязан помочь.

Директор привез с собой целую команду. Секретари, юристы… Естественно, встал вопрос о наследстве.

— Знаю о вашей ситуации, я уже разыскал Артура в городе. Он остановился в частном пансионе, и, честно говоря, он в ужасном состоянии — Дэвис вздохнул. — Он обвиняет тебя в пренебрежении сестрой. Да и насчет ссоры с Элеонорой… Боюсь вы нажили себе врагов и раздел имущества по наследству будет осложнен судами.