Снайпер. Призрак Сталинграда. Пенталогия (СИ) - Дамиров Рафаэль

Один фриц, видать, решил разом покончить с неразберихой, найти сбежавших. Вскинул автомат, дал очередь поверх голов. Народ ахнул, пригнулся, кто‑то завизжал.

– Стоять! Всем стоять! – орал вражина по‑немецки.

Да только никто его не слушал – страх был сильнее всякого приказа. И тогда он опустил автомат ниже, на толпу. Хотел резануть по живым людям.

Не успел. Моя пуля кувалдой ударила его в живот. Скрючившись, он повалился вперёд, налёг брюхом на собственный автомат, задрыгал ногами в корчах. А испуганная толпа прокатилась по нему, втоптала в грязь.

Где‑то там, в этой человеческой каше, был Андрюшка. Где‑то там он должен был отыскать Федотова. Получилось ли – не знаю, ведь всё смешалось. Но одно мне было на руку: в реве и грохоте фрицы так и не смекнули, что это снайпер бьёт из школы напротив. Все были слишком взбудоражены, чтоб искать причину.

А я методично снимал тех, кто пытался остановить бегущих, бил людей прикладами, выцеливал в толпе пленных. Коменданта меж тем дотащили до дверей, и он сгинул с моих глаз внутри. Только тогда четверо, что его волокли, выскочили обратно на крыльцо – да поздно: толпа уже разбежалась, и пленных было не сыскать. Фрицы бросились в обход здания, туда, где «работал» Саян.

Но там выстрелы стихли. По крайней мере, трёхлинейку Саяна я больше не слышал. Только сухо бухали немецкие карабины. Не стреляет Саян… может, эхо путало, может, грохот площади забивал всё остальное, но сердце сразу ухнуло вниз: если Саян замолчал, значит, либо ушёл, либо его заставили замолчать. Хотя в этом грохоте, в криках да взрывах, мог я и обмануться, мог просто не вычленить её из общего гвалта. Но мне хотелось верить, что Саян отстрелялся и покинул позицию. Что не подвёл, ушёл живым.

Магазин у меня был уже почти пуст. Я сменил его на полный, спешно закинул винтовку за плечо и скачками понёсся вниз по разбитой лестнице.

Теперь оставалось ждать.

«Ну, Андрюшка, не подведи, – стучало в голове. – Только бы с тобой ничего не стряслось, иначе вовек себе не прощу, что отпустил мальца на этакое дело. Да только другого выхода не было».

И вот они показались. Федотов с натугой ковылял, опираясь на худенькое плечо пацанёнка. Старался не наваливаться, да всё одно Андрюшка кряхтел под его тяжестью.

– Держись, дядя, держись, ты не жалей меня, – шипел мальчишка сквозь зубы. – Мы с тобой дойдём, не боись, не боись…

Он улыбался через силу, а губы у него дрожали, и по чумазой щеке тянулась светлая дорожка – не то пот, не то слёзы от страха да надсады. Дитя ведь ещё. А держался.

– Уходим. – Я подставил Федотову плечо. – Куда теперь?

– Сюда! – мотнул головой Андрюшка. – Тут кусты, за ними сгоревшая баня. Проползём за нею, а там по канаве – и дальше через бурьян.

Федотов поднял на меня глаза, выдохнул:

– Ты… Сотников! Это был ты! Спасибо, брат!

– Потом благодарить будешь. Уходим!

Андрюшка уверенно тянул нас прочь окольными тропами. Эта часть Сталинграда была застроена разновеликими хибарами да домишками – от глиняных мазанок до низких бревенчатых и добротных кирпичных, ещё купеческих. Иные стояли ещё пока целыми, иные же лежали в развалинах. Мы пробирались задворками, не выходя на улицу: покосившимися огородишками, погорелыми подворьями, через бурьян и головешки.

Немцы, судя по выстрелам и крику, перебросили основные силы за комендатуру, где шумнул Саян, – решили, что оттуда и было нападение. Лишь после, как я узнал позже, они смекнули, откуда бил снайпер, и кинулись обыскивать школу. Да поздно – нас там уже и след простыл.

– Сюда, сюда, – приговаривал Андрюшка и вёл нас всё дальше, разбомбленными дворами.

Так, окольно, мы добрались до дома Марфы.

Женщина, которую малец по‑простому звал тёткой, сидела ни жива, ни мертва, занавесив все окошки тонкими занавесками, и нет‑нет да выглядывала в щёлку.

– Батюшки, кто ж вас принёс! – всплеснула она руками, увидав нас на пороге.

– Это тот самый дядя красноармеец, тётя Марфа, помнишь его? Мы его спасли! – горячо заговорил Андрюшка. – Спрятать его надо, в подпол, как тогда. Подсоби!

– Это ж вы там, на площади, такое устроили? – заохала она. – Ох, батюшки, ох… Я ж еле ноги унесла, чуть не затоптали!

– Выхода не было, – повинился я. – Прости, мать. Так нужно было. Нам бы помощь ваша очень сейчас пригодилась.

Марфа, охая и крестясь, откинула половик над подполом.

– А что с ним? Совсем плохой? – покосилась она с жалостью на Федотова.

– Да я, мать, в порядке, – улыбнулся разведчик разбитыми губами. – Тумаков отвесили с запасом, а ничего… пройдет, дело наживное. Отлежусь. Мне бы воды да поспать. Каши уж не прошу, знаю, как у вас тут с харчами туго.

– Найдём и кашу, как не найти, – сокрушённо вздохнула Марфа. – Я ж на этих иродов, прости господи, батрачу. Платят гроши, да вот буханку иной раз вынесу под подолом. Накормлю тебя, касатик, не помрёшь с голоду. Ох, ох, грехи мои тяжкие. На пороховой бочке все тут сидим…

И боялась Марфа, и сочувствовала Федотову, – всё разом. Да и не она одна такая была. Время такое: каждый при немцах ходил будто по тонкому волоску.

Федотова я спустил в подпол, подвязав под мышки ремнём, – сам он после такой передряги еле держался на ногах. Марфа накидала вниз ватных одеял, я приволок из сеней старые доски, сложил из них подобие нар в подполе. Андрюшка спустился следом.

Марфа принесла воды, и Федотов жадно припал к кружке. Я, однако, отнял после пятого глотка.

– Тише. Не заливайся, вывернет. С устатку да на пустое брюхо нельзя враз помногу.

Он кивнул, сделал паузу, подождал, отдышался и только после этого снова стал пить.

– Ну, как ты? – спросил я.

– Живее всех живых, – слабо улыбнулся он. – Спасибо тебе, Лёха.

– Ты не меня благодари, а мальца вот. Если бы не он – не вытащили бы. – Я кивнул на Андрюшку, и тот зарделся от гордости. – Кстати, тебя как звать‑то, Федотов? А то все по фамилии да по фамилии.

– Да так же, как тебя, – усмехнулся разведчик. – Лёхой.

– Ого… Тёзки, стало быть.

– Не просто тёзки. – Федотов поднял на меня глаза. – Ты мне теперь как брат. Спас ведь.

Я видел, как на глаза у этого стойкого, битого жизнью человека наворачиваются слёзы. Столько он вытерпел – ни стона не проронил, ни слезинки. А тут вдруг накатило, губы сжались, плечи затряслись.

– Ну, будет, будет тебе, – я похлопал его по плечу. – Отлежишься тут, у Марфы, откормишься. А после я за тобой вернусь.

– Да я и сам дорогу найду, – он утёр красные глаза. – Я ж тут бывал. – Помолчал, потом спросил тихо: – Слышь, Лёха. А Краснов? Нас же вместе той миной накрыло…

– Жив Краснов. В госпитале он, свидитесь ещё.

И от этих слов будто отступила прохлада даже в сыром подполе – так стало тепло на душе и у тёзки моего, и у меня. Даже Марфа наверху перестала охать.

Мы сидели, говорили вполголоса. Андрюшка слушал во все уши.

В дом к Марфе тогда с обыском так никто и не пришёл. Немцы решили, что ударили подпольщики или красноармейцы, просочившиеся из развалин. Как рассказал Андрюшка, все жилые дома да землянки в округе были давно проверены, жители переписаны: на каждого в комендатуре завели карточку с отметками. Поначалу кто‑то даже посмеивался – мол, паспорта германские выдавать удумали. «Как же, – проворчал один старик. – Это нас, как скотину, по головам считают. Чтоб ни подпольщик, ни ополченец, ни раненый красноармеец не затесался в район незамеченным». И оказался прав, так оно и было.

Я засобирался. Пора было отправляться сквозь черноту ночи к условному месту – к разбитой водонапорной башне, где мы уговорились встретиться с Саяном.

– Ну, бывайте. – Я обнял Андрюшку, кивнул Федотову. – Лечись, тёзка. Марфа, спасибо тебе за всё. Низкий поклон.

– Иди с богом, сынок, – перекрестила меня женщина. – Храни тебя господь.

Я выскользнул в ночь. И пока пробирался к развалинами, одно стучало в висках: только бы Саян ушёл, только бы жив был мой немногословный таёжник.