Ледокол отчалил примерно через три часа. Они грузили новые тюки, бочки и ящики, и не проверяли баржи! На это мы и рассчитывали, но поверить в свое везение некоторое время еще не могли. Так просто?
Раздался гудок с «Красотки», и корабль двинулся по широкому кругу, огибая остров с факторией, чтобы развернуться и двинуться в сторону океана. С пожаром в фактории практически справились, и наверняка следующий рейс «Красотка» сделает совсем скоро доставит им помощь… Хотя, кто его знает — прибыль для Альянса всегда была на первом месте. Может, ради такого пустяка, как угроза существования одной фактории они и не будут гонять ледокол в два раза чаще, пока хорошенько не посчитают доходы и расходы…
— Ты вот что мне скажи, поручик, — начал Дыбенко, распарывая ножом плотную упаковку тюка и вываливая его пушистое содержимое. — Это как так получается, что Альянс — который за демократию и права человека и всё такое, так по скотски себя ведет у нас? Чего он бить-то меня сразу принялся?
— А чего они маурьев к пушкам привязывали и стреляли? А что такое маковая война ты знаешь?
— Ты по делу давай. Объясни мне, как маленькому, — старшина усмехнулся, поудобнее устраиваясь на меховом ложе.
Я задумался, а потом вспомнил одну статью из газеты, которую читал еще будучи адъютантом его превосходительства.
— Вы не понимаете, это другое!
— В смысле?
— В том смысле, что одно дело — это то, что джентльмен делает в Альянсе — на островах. И совсем другое — всё, что происходит за его пределами. Если бы Бишоп отхлестал кого-то на улице в Камелоте — он бы вылетел из армии.
— То есть мы — второй сорт? Они там сторонники расовой теории?
— Бог их знает, чего они сторонники. Просто это именно так работает — разгон демонстрации рабочих в Хедебю при помощи перечного экстракта, от которого вытекают глаза — это меры по предотвращению массовых беспорядков, а разгон демонстрации в Мангазее кавалерией с плетями — это нарушение естественных прав человека.
— Тогда какого черта они поддержали Ассамблею? Им бы проще с имперцами снюхаться — там люди более практичные!
— Серьезно? — я даже удивился. — Новая Империя — более практична чем Республика Ассамблей?
Такого определения я еще не слыхал. Но в этом был определенный смысл. Смотря что считать практичностью — если целью является выживание государства и сохранение его независимости — то да, Регент и его единомышленники были максимально практичны и рациональны. А если говорить о личной выгоде… Я видел, в каких условиях живет первое лицо Новой Империи, так что…
Я пытался сформулировать ответ некоторое время, а потом сказал:
— Видишь эти меха? Мы бы постарались втюхать им готовые шубы.
И я понял, что попался. Он очень хорошо услышал это предательское «мы» — это было понятно по блеску в его глазах. Предваряя назревающую бурю я поднял вверх руки и сказал:
— Сдаюсь, сдаюсь. Я как бы это сказать… Ну, немножко шпион. И да, я с той стороны.
Дыбенко воспринял новость на удивление спокойно. Даже не стал приподниматься со своего места. Если бы он захотел — то прикончил бы меня прямо здесь. Я успел посмотреть на него в деле и сравнить его и мои физические кондиции. Не в мою пользу. Начать стрельбу мы не могли — услышат, устраивать тут танец с саблями просто негде, и сбежать — некуда.
— Нельзя быть немножко беременным, поручик, — заявил он. — Ты хоть на самом деле поручик?
Я нервно хохотнул. Это было, пожалуй, единственное в чем я мог быть совершенно уверенным.
«Красотка» разбивала лед Ларьегана мощным корпусом, тусклое северное солнце поднималось над заснеженной равниной. Дыбенко достал портсигар бедолаги-часового и закурил.
— Сюда бы еще самовар! — сказал он.
— И патефон! — добавил я, и мы рассмеялись — уже по-настоящему.
XIX. СВАЛЬБАРД
Из раскрытого ворота алой атласной рубахи выбивались черные курчавые волосы, борода гневно топорщилась, а тулуп был распахнут настежь. Он швырял вслед удаляющейся лодке оранжевые, невыносимо яркие в этот серый северный день апельсины.
— Что?! — орал он. — Чем вы меня можете удивить? Хотите, я выстрелю в вас из пушки черной икрой? Подотритесь своими бумажками!
Один из апельсинов таки попал в сидящих в лодке солдат и они засуетились, отбирая его один у другого. Офицер Альянса шикнул на них, подобрал цитрус с днища и сунул в карман своих необъятных галифе.
— Что?! — снова заорал человек на берегу. — Если еще раз припретесь ко мне со своим вонючим флагом и вонючими договорами — я швырну в вас ананасом! Я здесь хозяин!
Наконец, он обратил внимание на нас:
— А вы кто такие?
— Мы ищем одного молодого господина, юношу, он родом из Империи…
— Я — Сарыч, а не справочное бюро. Я — делец, и не занимаюсь благотворительностью, даже если речь идет об информации. Есть что предложить?
— Золото? — спросил я, физически ощущая, как легчает заветная коробочка.
— Ну, золото — это другой разговор. Пройдемте в зимний сад… Что-то мне апельсинчиков захотелось!
— Зимний сад? — уголком губ спросил у меня Дыбенко.
Я по привычке пожал плечами.
* * *
Златокипучий Свальбард — иначе его и не называли в старинных летописях. Раз за разом эти суровые северные острова притягивали к себе толпы авантюристов и искателей наживы. Сначала это был промысел морского зверя и мамонтовой кости, потом — китобойный ажиотаж, добыча каменного угля и, конечно — золотая лихорадка.
Власти тут не было — архипелаг когда-то входил в одно из островных королевств Альянса, но с тех пор много воды утекло, и бал тут правили контрабандисты, скупщики награбленного и намытого, золотоискатели и откровенные пираты.
Я даже не удивился, когда знакомец Дыбенки — Боуэн, предупредил нас, что единственная остановка будет на Свальбарде. Наверное, команда «Красотки» неплохо наваривалась тут, во время бункеровки углем, распродавая подороже добытые на севере Империи и у лоялистов диковинки. Боуэн за голову взялся, увидев, какое убежище мы себе устроили из драгоценных собольих шкурок, но половина унции золота из моего волшебного ящичка тут же привели его в благостное расположение духа. Он даже термос с кипятком нам принес.
Золото, каменный уголь, богатейшие рыбные, китобойные и звериные промыслы вкупе с истеричным северным климатом делали Свальбард одним из самых странных мест в мире. Здесь можно было разбогатеть и потерять всё, замерзнуть на улице или кушать апельсины в оранжерее… Сарыч был типичным представителем удачливого свальбардского дельца-нувориша. Он сделал огромные деньги на поставках угля для пароходов и местных котельных — на него вкалывало всякое отребье из опустившихся старателей и промысловиков. Но первый свой миллион он получил на золотодобыче — прииск «Талые воды» приносил хорошие дивиденды до сих пор.
Не испытывая недостатка в топливе, богачи Свальбарда жили в своих дворцах-крепостях припеваючи. С большой земли в обмен на сокровища архипелага им привозили кораблями всё что угодно — и особняк Сарыча не являлся исключением — он был наполнен не кричащей, но орущей и вопящей роскошью.
— Вам бы помыться, ребятки… У меня, кстати, неплохая гостиница — по соседству. Там сауна, и всё такое… Но — к делу. Золото-то у вас откуда? — как бы походя спросил он.
Вот это хват! Речь-то не о золоте вовсе! Тем не менее я решил не портить отношения сразу и ответил правду:
— Новый Свет. Есть там перспективные места…
— Есть, отчего ж не быть! — согласился хозяин. — Только туда небось пока доберешься — забудешь зачем шел! Был один такой пожилой любитель пеших прогулок… Кирила Подольницкий, черт его знает жив или нет?
— Кир Кирыч? — удивился я. — На моих руках помер, царствие ему небесное…
Сарыч грустно поднял очи к небу, а потом снова зашагал по коридорам и анфиладам, и, наконец, вывел нас в оранжерею. Буйная зелень и пение птиц просто чудовищно контрастировали с серыми тучами и мокрым снегом, который сыпал крупными хлопьями там, за толстыми стеклами зимнего сада.
