Народный мститель. Дилогия (СИ) - Муха Руслан

– У нас с вами самая паршивая, но самая важная задача, – сказал я, пристально глядя в их по‑взрослому суровые глаза. – Нам предстоит уводить егерей и собак от остальных. Мы станем для них живой приманкой. Будем специально «следить». Надо прямо топтаться по грязи шагом, оставлять глубокие вмятины, чтобы немцы по следам решили, что здесь прошла целая толпа. Где‑то сломаем ветку, где‑то специально повесим клок тряпки, где‑то внаглую пройдём по открытой поляне, приминая траву. Мы будем для них красными маяками, на которые они кинутся со всей дури. Понимаете, на что именно вы подписываетесь?

Юрка шмыгнул, вытер чумазый нос рукавом и предельно серьёзно кивнул:

– Понимаем, Стёп. Девчонок и малых выручать надо. Кто ж, если не мы.

– А мы их ничуть не боимся, – басовито добавил крепыш Микула, до сжав кулаки. – Пусть только сунутся.

Тарас промолчал. Только стиснул зубы, на худых скулах заходили желваки, и коротко мотнул головой – мол, готов, веди. Да… задачка. Но шанс детям нужно дать. Может именно для этого, чтобы спасти как можно больше невинно загубленных детских душ, я тут и оказался.

Глава 14

Глава 14

Ж лобин ский район  

20 мая 1942 года  

Лиза тем временем хладнокровно закончила с перевязкой пленного немца – замотала ему посиневшую руку, дала что‑то из лекарств. А после мы со старшими детьми сгрудились вокруг Максимки. Парнишка расстелил карту, прижав закручивающиеся углы камнями.

– Смотрите сюда и запоминайте. Вот три ветки, три неприметные тропы, – быстро зашептал Максимка, водя по выцветшей бумаге. – Сойтись они все должны вот в этом квадрате, у Змеиных болот, у старой горелой гати. Там, где мы прятались.

– Точка сбора здесь, – глухо подтвердила Лиза, сверяясь с картой, нарисовав небольшой кружок на ней и показывая всем. – Ждём всех ровно сутки. Кого‑то оставим в засаде на случай, если кто‑то задержится, а после всем скопом уходим на базу к Белому.

Мальчишки‑командиры молча кивали, напряженно вглядываясь в топографические значки, намертво впечатывая в память изгибы своей тропы.

– Идти только ломаными зигзагами, – жестко добавил я. – Видите ручей или канаву с водой – лезьте туда, идите по руслу, сбивайте собакам запах. Если почувствуете, что егеря всё‑таки сели на хвост, ни в коем случае не ведите их к точке сбора. Уводите карателей в сторону, в глухую топь. И главное, помните, – я окинул тяжелым взглядом серьезные, не по‑детски сосредоточенные лица, – вы в лесу не одни. Мы все идём поблизости.

Из мешков вытряхнули трофейные харчи. Перед изматывающим марш‑броском нужно было обязательно покормить детей. Раздали каждому по немецкому галету, по чайной ложке холодной, застывшей жиром тушёнки, вернее консервированному фаршу. Малыши ели молча, жутко медленно, стараясь растянуть это крошечное удовольствие. Кто‑то из них пугливо прятал несъеденные крохи галет за пазуху лохмотьев, приберегая на потом.

Перед самым выдвижением Лиза неслышно подошла ко мне. Осторожно оглянулась через плечо, проверяя, не греет ли кто уши, и посмотрела мне прямо в глаза. Сказала непривычно тихо, без того колючего стального надрыва, что был раньше:

– Ты всё сделал правильно, Стёп. По‑человечески – правильно. Я это умом понимаю. И дети живы, и немец у нас. Но устав есть устав. Белому я доложу всё ровно так, как было, без малейшей утайки. А командир пусть сам решает твою судьбу. Прости меня за это, но иначе…

– Это справедливо, – абсолютно спокойно сказал я. – Я и с первого раза понял все. Иначе не мог. Иначе не могла ты. Все правильно.

Она коротко кивнула, резко развернулась и хотела уже было уйти, но вдруг замерла на полпути. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернулась обратно.

– И… спасибо тебе, – она осторожно, кончиками пальцев коснулась моей ладони, робко взглянула из‑под длинных ресниц и сдавленно добавила: – Спасибо, что не дал им погибнуть. И прости… но ты прав, иначе я не могу.

Я промолчал. Но про себя жестко подумал: если бы я тогда не сорвался, если бы мы с Алесем покорно остались сидеть в той засаде, её бы саму до конца дней грызла совесть за мучительную смерть этих безымянных малышей.

А после коротких сборов мы, наконец двинулись в путь.

Главная группа скрылась в лесной чаще первой. Лиза с автоматом наперевес, бледный Алесь, прихрамывающий Мартын, понурый немец со связанными руками и самые обессиленные малыши. Они уходили тяжело, с натужным хрустом, медленно, но уверенно, пока окончательно не растворились в серой утренней пелене между черными стволами.

Гром носился по поляне в растерянности, не зная, за кем ему теперь следовать.

– Место, – тихо велел я, похлопав себя по бедру. – С нами пойдешь.

Гром, долго не думая, мигом умостился у моей ноги. Ну конечно, я же еще и немецким консервированным фаршем пса поманил. Но хотелось думать, что не из‑за этого.

Затем, одна за другой, на удивление бесшумно, ушли малые детские группки. По три‑четыре человека, где старшие в миг стали взрослыми, а младшие повзрослели. Сердце давило тоской от мысли, когда маленький человечек, которому радоваться бы прилетевшей на руку божьей коровке, понимает, что он на грани жизни и смерти, что получил шанс жить, но смерть не отступила.

Они разбежались в разные стороны, казалось хаотично, но взрослые дети тут же навели порядок. И после, шмыгнув в сырую чащу проворно, как вспугнутые лесные зверьки, продолжили бороться за свою жизнь, уходя прочь в глубь леса. Мелькнули в листве худые спины, тихо хрустнули тонкие ветки – и всё. Поляна опустела.

Наша четверка и пес выждали ещё какое‑то время, давая им фору. Мы напряженно прислушивались к настороженному лесу. Даже Гром, кажется, стал тише дышать. Где‑то совсем далеко, над верхушками елей, хрипло каркнула ворона, и на поляну снова тяжелой плитой навалилась холодная, стылая тишина.

– Пора пошуметь, – глухо сказал я своим пацанам.

Гром с готовностью подскочил. И мы тяжело, нарочито ломая ветки, шагнули в серый, сочащийся промозглой сыростью и неизвестностью лес.

Интерлюдия

Бобруйск

20 мая 1942 года

Кабинет коменданта Бобруйска, обустроенный в просторном здании бывшего городского комитета партии, насквозь пропах табаком, кофе и въедливым, кислым душком. То ли это была согревающая мазь от ревматизма, которой оберст‑лейтенант Дикман спасался от белорусской сырости, то ли карболка – санитары с самого утра драили полы в гулких коридорах. Этот застарелый запах намертво въелся в обивку кресел, в тяжелые бархатные портьеры и в каждую щель рассохшегося дубового паркета.

Дикман восседал за столом, вольготно развалившись в кресле. Его багровое, хорошо откормленное на тыловых пайках лицо лоснилось от скрытого удовольствия. Ещё бы, сейчас он имел полное, подкрепленное уставом право отказать этому заносчивому фронтовому выскочке из Абвера и с наслаждением утереть ему нос. Но виду комендант не подавал, старательно удерживая маску ледяной, непоколебимой суровости.

Гауптман Айдингер стоял у окна. Снаружи, сквозь серый утренний туман, доносился ритмичный лай команд – на плацу строился караульный взвод. Туго забинтованная под галифе нога пульсировала ноющей болью от растяжения мышцы, каждую секунду напоминая о той проклятой погоне в лесных болотах. Лесные разбойники ушли тогда буквально из‑под носа. Растворились в чащобе вместе с девчонкой‑снайпером и тем бешеным мальчишкой‑оборванцем, который посмел поднять руку на его тренированных егерей.

– Ваш ответ? – не оборачиваясь, холодно бросил Айдингер, глядя в мутное стекло.

– Я уже ответил вам, гауптман, – жёстко отрезал Дикман, с нажимом перекладывая бумаги на столе и откровенно смакуя каждое слово. – Нет. Гарнизон истощен. У меня нет ни единого солдата для вашей личной мести.