Моридун (СИ) - Кузнецов Владислав Эдвардович

Немайн чувствовала взгляды — оценивающие, завистливые, настороженные, прочитывающие вначале, пытающиеся понять приём, восхищённые, увлечённые — позже. Понимала — ещё немного, и люди начнут уставать, их внимание начнёт рассеваться — не у всех, у большинства. В голове промелькнули напутствия Анны.

«Меч целовать нельзя — выйдет намёк на заочную свадьбу, где меч заменяет жениха. Не стоит воздевать острие к небесам, „угрожая небу“. Не стоит опускать острием вниз — показывать усталость…»

Она собиралась просто убрать меч в ножны. Но сейчас… настоящее искусство и настоящая политика всегда допускают немножечко импровизации!

Немайн сместилась в последнюю позу — лицом к народу, меч лежит на вытянутых руках, демонстрируя сверкание полированных камней на щитках, ровный блеск граней, замысловатый плетёный узор в глубине долов. Меч словно тёк из правой руки в левую.

— Принимаю меч сей от префекта, совета и народа города, не держа ни на кого раздражения и злобы. Применять его обязуюсь руководствуясь справедливостью и голосом собственной совести. Имя ему да будет — Тови.

По имени реки, что течёт под стенами Моридуна.

На миг воцарилась тишина — потом кто-то в задних рядах крикнул:

— Так ведь это… — но голос потонул в одобрительном гуле.

Назвать вновь рождённое грозное оружие в честь родной Тови, что крутит для города мельницы, взводит молоты, кормит людей рыбой и несёт на себе корабли — не могло не польстить всему Моридуну.

Вот кто-то в толпе первым выкрикнул: «Feliciter! На счастье!» — слово, которым привыкли одобрять предлагаемые префектом и Защитником, а то и просто городским советом местные законы. Клич подхватили. Слышалось и более редкое: «Pax et securitas! Мир и безопасность!» Лозунг и мечта жителей поздней империи.

Немайн обвела взглядом тех, кто знал её полное имя. Анна, не понимая до конца имперского церемониала, но разбираясь в ритуалах, положила правую руку на сердце. Екатерина сжала кулаки и прикрыла глаза, словно боялась, что ошиблась и видение развеется. Эйлет поглаживала рукоять собственного клинка.

Клотен Гулилиен, пожизненный префект города (и прочая), неторопливо, чтобы все разглядели движение, кивнул и поднялся из курульного кресла.

— Будет ли народ Моридуна просить нашу святую церковь освятить сей меч, чтобы на службе своей споспешествовал он деяниям если и не праведным, то справедливым, и не причинял зла?

Префект-Защитник, несмотря на молодость, неплохо впитал искусство своего отца управляться с горожанами. Ну кто ответит «нет» на такой вопрос? Площадь дружно выдохнула согласие. Немайн спрятала клинок в ножны, но вновь положила потяжелевший меч на вытянутые руки. Повернулась к храму — и чуть не уронила свою ношу.

Перед вратами храма, между алтарями императоров, помимо знакомого ей отца Луция, с которым и договаривались об освящении меча, стояли целых два епископа. По крайней мере, насколько Немайн могла судить по пастырским посохам.

В том и была беда, что всего церемониала оставалось — несколько шагов до сквозного портика, ведущего в храмовый двор, да передать новонаречённую Тови отцу Луцию для «крещения». У мечей эта процедура, конечно, попроще, чем у людей: Тови просто переночует в алтаре, а завтра её вернут хозяйке.

Если всё пойдёт по плану, конечно.

Потом же… Немайн вряд ли просто так отпустят. До завтрашней обедни она, формально, совершенно свободна, и прелаты точно найдут повод для весьма обстоятельного знакомства. Сами они Немайн тоже были интересны. Один из епископов — тот, что одет поплоше, но сам какой-то более гладкий — намёк, который Флавия Немайн себе позволила, явно понял. Другой больше заинтересовался самим мечом и обещанием сиды. Самое странное, что из троих прелатов именно отец Луций, похоже, так и не осознал, что поучаствовал, по сути, в гражданской аккламации. Впрочем, прошли времена, когда императоры просили от Рима, как от города, одобрения — может, потому, что точно знают — или не дождутся, или от них потребуют унижения. Пока дело доходило только до встречи папской делегации аж за стенами Константинополя. С другой стороны, войска Равеннского экзархата всегда могли арестовать римского первосвященника или разграбить дворец римских епископов в промежутке между папами. Так что отец Луций не интересовался процедурой подтверждения легитимности претендента на престол или соправителя… а ведь во времена оны цезари и августы соревновались: кто больше аккламаций соберёт. Странная на сторонний взгляд процедура, но не странней, к примеру, американских праймериз.

Отдавать меч — уже свой! — в руки отца Луция не хотелось. Немайн пришлось буквально превозмогать себя. В памяти причин не сыскалось, кроме теоретического понимания, что она-Августина выросла в походном лагере посреди большой войны, видела, как в него врываются враги, выжила чудом и доблестью приставленной отцом охраны. И всё-таки она вымучила из себя просьбу:

— Святой отец, благословите оружие сие, и примите ради освящения в алтаре храма сего.

Увидела сомнение на лице того епископа, что казался бывшим воином. Увидела яростный блеск глаз и одобрение — того, что воителем не был.

Отец Луций уже не осуждал и не одобрял, просто выполнял уговор. Принял оружие — слегка неуклюже, не приходилось ему прежде совершать столь странный чин. Выдержал шёпот одного из прелатов:

— В старые времена, кто убьёт пусть и на на брани, три года к причастию не допускали.

В другое ухо пел другой:

— И сказал Спаситель: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч.»

Луций оглянулся, словно ища поддержки или осуждения у черно-белых ликов с мозаичных стен. Мученики и мученицы смотрели укоряюще, но чего было больше в этих взглядах? Упрёка за неготовность смиренно идти на заклание? Или сожаления, что между ними и жестокой судьбой не встал воин с ярящимся на солнце мечом?

Немайн без оружия чувствовала себя маленькой, слабой и беззащитной, но нашла в себе силы напомнить:

— Заповеди «не убий» отнюдь не преступают те, кто ведёт войны по полномочию от Бога или, будучи в силу Его законов, то есть ввиду самого разумного и правосудного распоряжения, представителями общественной власти, наказывают злодеев смертью.

Слова Аврелия Августина, сказанные в два выдоха, придали сил отцу Луцию. Он зашагал по плиточному полу, попирая ногами остатки языческого капища. Раскрыл ограждение алтаря, на миг замялся — после чего вступил в струящийся сверху свет. Окна квадратной башенки над алтарём в ясные дни исправно заполняли алтарь радостным светом, оставляя прочие части храма в загадочной и чуточку скорбной полутьме. Меч полыхнул весёлыми искрами полированных каменьев, ножны добавили к ним мягкое сияние начищенной бронзы. Тови казалась живой, чудесной и заслуживающей благословения. Отец Луций вдохнул поглубже и решительно положил ждущее таинства оружие на жертвенник, рядом с дароносицей, прочитав строфу, которую Немайн узнала сразу: «Благословен Господь, твердыня моя…» Псалом Давида против Голиафа. Римский приор назвал его сто сорок четвёртым псалмом, и на Немайн дохнуло холодком раскола. Католики. У них даже Давид и Голиаф сдвинуты на единицу, будто Библия — это таблица, в которой римский архиепископ волен по своему усмотрению переставлять числа.

Так случалось каждый раз: если глава римской миссии показывал себя с хорошей стороны, немедленно что-то напоминало о его неправильности и чуждости.

— Ну хоть не на престол, — буркнул между тем епископ-воин.

Немайн кивнула.

— Тогда меч пришлось бы оставить в алтаре, — сказала она, — и использовать… ну, скажем, для обороны храма от святотатцев.

То, что меч пристроили не со священными предметами, а со служебной утварью, даже хорошо. Символично. Тови освящается именно для службы, зачастую — неправедной, хотя и не греховной.