С вечера он забрался на чердак и занял снайперскую лёжку под кровлей – ту самую, оборудованную Скрипачом. Сам Скрипач с Саяном ушли на вылазку ещё несколько дней назад и до сих пор не вернулись. Об этом в доме старались не говорить, но пустая лежанка напоминала о нем лучше всяких слов. Печальнее всех украдкой поглядывала на пустующее спальное место санинструктор Таня.
Сигнальную цепочку Морячок выстроил со знанием дела. Сам лежит под кровлей и наблюдает. Команды кричит в пролом чердачного перекрытия. Там, у слухового окна, сидит худой Сашка с двумя флажками, выструганными из дранки, с пришпиленными кусками портянки. Вот ими‑то он семафорит расчёту в воронку. С немецкой стороны его не видно: слуховое окно глядит в тыл, к своим. С вечера Морячок час гонял его по сигналам: флажок кверху – дальше, книзу – ближе, вправо‑влево – понятно и так, оба флажка кругами – даёшь беглый огонь. Номер ориентира уговорились показывать сериями: один короткий взмах – первый, два – второй, три – третий.
– Гляди, салага, не перепутай, – наставлял он. – Перепутаешь верх с низом – своя же мина нам с тобой на темечко прилетит.
Ориентиры расписали засветло на оборотной стороне немецкой листовки: первый – обгоревший трамвай на путях, второй – угол старой котельной, третий – большой пролом в стене здания напротив. До каждого дальность прикинута по старым пристрелкам гарнизона да на глаз.
Прохоров всю ночь ходил по этажам с планшетом и требовал порядка. Пересчитал патроны, выругал сапёра за расстёгнутый ворот, велел Коровину записать фамилии пополнения в две колонки. Бойцы молча переглядывались, но команды строгого начальства выполнили.
* * *
К утру дом затих, но ненадолго. В белёсом небе объявилась «рама». Покружила, поблёскивая стёклами кабины, и уплыла к себе на запад.
– По наши души тут высматривала, ребятушки, – сказал Коровин и поправил ремень. – Ну, тута ждать недолго. – Он оглядел бойцов и добавил негромко: – Скрипача нету. Стало быть, нынче – сами отбиваться будем. Ох…
Он не ошибся.
Сначала по дому ударили миномёты. Мины ложились с перелётами и недолётами, крошили и без того битую кладку, одна разорвалась на кровле – с чердака посыпалась дранка. Гарнизон пересидел налёт за капитальными стенами и в подвале, здорово наглотавшись кирпичной пыли.
Обстрел оборвался разом. Стихло… И в короткой тишине Морячок заорал с чердака:
– Идут! От котельной идут, десятка четыре!
Из‑за развалин котельной и вправду перебежками пошла немецкая пехота. Серо‑зелёные фигурки перетекали от укрытия к укрытию, падали, вскакивали, снова падали. Откуда‑то слева, с закреплённой позиции, по окнам дома захлестал их пулемёт – прижимал, не давал высунуться.
– Не стрелять! – прохрипел Коровин, пригибаясь за простенком у «максима». – Подпустить, ребятушки! Ближе, ближе, их!..
«Максим» стоял в полуподвальной амбразуре, обложенный мешками с песком. Новый пулеметчик Джамбулатов лежал за ним, приложившись скулой к затыльнику. Второй пулемёт, «дегтярь», ждал своего часа в развалинах пристройки, наискось от главного фасада. Оттуда весь участок простреливался наискосок, во фланг наступающим. За ним устроился Муха. Трофейные пулемёты эмгэ, добытые ещё при Потапове, стояли в углу первого этажа без дела: ленты к ним расстреляли дочиста, а наш патрон к немецкому пулемёту никак не пристроишь.
Немцы уже подобрались на полторы сотни шагов. Вот они уже совсем близко, подошли на сотню.
– Огонь! – крикнул тогда старшина.
«Максим» ударил взахлёб. Первая тройка легла вся, срезанная одной очередью. С фланга, из пристройки, коротко и зло заработал «дегтярь» – и наступающие цепочки вдруг обнаружили, что огонь идёт с двух сторон, что нейтралка простреливается насквозь, и кинжальный огонь, это очень страшно и спрятаться от него им здесь решительно негде. Но они ползли и ползли, укрываясь за обломками, в воронках, за насыпями.
А потом, вроде, залегли. И вот тогда земля начала рваться прямо под ними.
Хлоп!
Ефрейтор, метнувшийся к воронке, наступил на зарытую деревянную коробочку – и покатился, воя, зажимая культю ноги, тщетно силясь остановить кровь. Тройка, сунувшаяся было в пролом стены руин здания напротив, зацепила проволоку, растянутую понизу.
Бах!
Чугунный стакан на колышке брызнул осколками вкруговую. После этого в проломе не поднялся никто.
– Минен! Ми‑инен! (Мины!) – покатилось над нейтралкой.
Атака смялась. Немцы жались к воронкам. Лежать и ползти стало теперь одинаково гиблым делом: каждый локоть земли под ними мог оказаться начинённым взрывчаткой.
Прохоров всё это время сидел на первом этаже за простенком, вжав голову в плечи и надвинув каску до самых бровей. При каждом разрыве он зажмуривался.
Встать. Надо было встать, скомандовать, показаться бойцам. Надо, надо… Но тело не слушалось. Он просто не мог. Он не знал и не думал, а как же могут они.
Мимо, держа цинковую коробку с патронами, протискивался Леший. Задержался на секунду и оскалился:
– Что ж вы, товарищ командир, голову в песок прячете, как страус абриканский? Хоронись не хоронись, а взводом командовать кому‑то надо.
И ушел со своим цинком к амбразуре. Прохоров хотел было одёрнуть, отчитать, – но горло перехватило, и он остался сидеть.
А немцы тем временем выкатили пушку.
Из‑за угла котельной её выдвинули на руках – низенькую, широкощитную, на лёгких колёсах. Тридцатисемимиллиметровка, «колотушка».
– Пушку катят! – сорвался на чердаке голос Морячка. – Пушку, братцы!
Противотанковая мелочь против танковой брони 42‑го уже никуда не годилась, но в упор, по амбразурам, её снаряд был страшен. Был бы на лёжке Скрипач – наводчик этой пушчонки не успел бы и приложиться к прицелу. Но снайперской винтовки в доме не осталось, и с чердака глядели нынче не через оптику, а через морячковский прищур.
Бах!
Первый снаряд лёг в кладку над полуподвалом. Дом вздрогнул, из амбразуры выхлестнуло пылью.
Бах!
Второй пришёл точнее. Осколки и кирпичная крошка хлестнули внутрь, Джамбулатова отбросило от пулемёта – щёку и бровь посекло, лицо залило кровью. Но он был жив. Кожух «максима» пробило, вода побежала струйкой на земляной пол. Пулемёт замолчал.
– Ориентир два! – заорал с чердака Морячок, и голос его перекрыл пальбу. – Правее! Дальше! Одну – огонь!
Сашка у слухового окна отмахал всё это флажками. В воронке за домом глухо хлопнуло.
Хлоп!
Разрыв мины встал белёсым кустиком, с недолётом, шагах в тридцати перед пушкой.
– Недолёт! Ещё дальше! Одну – огонь!
Хлоп!
Перелёт – разрыв за щитом, у самой котельной. Расчёт у немецкой пушки засуетился, орудие начали разворачивать стволом к кровле – поняли, откуда корректировка идет.
– Вилка! – Морячок аж захлебнулся. – Так держать! Беглым – огонь!
Оба Сашкиных флажка пошли кругами. И «полтинник» засыпал. Мины ложились одна за другой, с перелётом, с недолётом, вплотную – а расчёт противотанковой пушчонки сверху и с боков не прикрыт ничем, щит его бережёт только спереди. После третьей мины наводчик повис на станине. Заряжающий пополз прочь на локтях. Осколки изодрали резину колеса, и пушка осела набок, уткнув ствол в кирпичную осыпь.
– Готово! – завопил Морячок. – Отстрелялся самовар!
Но немцы не были бы немцами, если бы ушли просто так. Полтора десятка уцелевших поднялись из воронок разом и коротким рывком дотянулись до двора – в мёртвую зону, куда не доставал «дегтярь» из пристройки. Гранаты полетели в окна первого этажа, одна хлопнула в простенке, наполнив этаж звоном и дымом.
И тут «дегтярь» вдруг заклинило. Муха рванул рукоятку затвора – перекосило диск, патрон не пошёл в приёмник, подача встала намертво.
Но бойцы отстреливались из винтовок. Кузьма Бабаев бил из мосинки споро из окна первого этажа: выцелил – выстрел, передёрнул затвор – выстрел. И после каждого его выстрела на полосе становилось на одного немца меньше.
