Витые рога, раздутые ноздри, налитые кровью глаза, грохот десятков копыт — природная, всесокрушающая мощь! Львицы гнали стадо буйволов прямо на нас!
Разглядели это и кафры. Один, второй — начали оглядываться, вдруг кто-то бросил винтовку и побежал и вдруг — бах! Грохнул одинокий выстрел — Фишер подслеповато щурясь из-под очков опускал винтовку, покинувший строй солдат замертво лежал навзничь, прямо в кустах чапарраля. Вот тебе и Фишер! Солдаты качнулись назад.
— А-а-а-агонь! — выдохнул Перец, и грохнул залп, — Огонь, огонь, огонь!
Я и сам стрелял вместе со всеми, прекрасно осознавая, что от кровавого месива на рогах и копытах огромных животных нас отделяют только свинец и порох. Пять патронов в обойме — залпы грохотали один за другим, буйволы спотыкались, львицы корчились в пыли. На расстоянии ста, семидесяти, пятидесяти, двадцати шагов — они закончились.
— Будем с мясом, — кивнул Дыбенко, — Видал Фишера? Он всех нас спас.
Черт его знает — спас или не спас… Побежал бы один — побежали бы все? Не знаю. Знаю другое — Фишера придется переводить в другой отряд или отправлять в Империю.
* * *
На кострах жарили цельные окорока буйволов, жир капал на угли, шипел. Искры улетали в ночное небо. Мы дошли до ущелья Ланге Гуут и остановились. Здесь нам нужно было выбрать рубеж для обороны и закрепиться.
Солнечные горы вздымались до самых звезд, ярко светила луна. Фишер подошел ко мне, шаркая ногами.
— Господин поручик…
— Да какой, к матери, поручик?.. И тем более — «господин»… Садись, Фишер.
Мой старый соратник сел, снял очки и протер их полой гимнастерки, на которой застыли причудливым кружевом солевые разводы от пота.
— Осуждаете? — спросил он.
— Размышляю, какого черта мне с тобой теперь делать.
— Хотите — застрелюсь? — он, кажется, не шутил.
Доконала подносчика Фишера мирная жизнь.
— Не хочу. Поедешь к Вишневецкому, ладно? Я обещал ему три ящика патронов и пуд динамита. Разгрузимся — поведешь фургон.
— Поеду! — кивнул он, — Знаете, что самое страшное? Мне не стыдно. Я бы еще раз так сделал. И сделаю, если будет такая необходимость.
Я пожал плечами. Ну, а что я ему мог сказать?
* * *
Каннибалы пришли через три дня — мы как раз закончили первую линию окопов и выровняли бруствер, копали ходы сообщения для скрытного отхода за каменные осыпи в пятидесяти метрах за нами. Перегородили Кишку плотно — триста метров между двумя отвесными склонами — каждый высотой в четыре-пять человеческих ростов. Наверх взбирались только абиссинцы и Перец с Кэем, которого вахмистр взял в подносчики патронов вместо покинувшего нас Фишера.
В тамтам барабанил теперь какой-то незнакомый парнишка. Справлялся — и ладно.
Тес притащил голову каннибала рано утром:
— Я убил его, когда он мочился рядом с термитником, — сказал абиссинец, — У нас говорят — мочиться рядом с термитником плохая примета. Гляди, масса, это племя Тарантула — видишь, паутина на виске? Они рисуют такие перед походом. Дрянные люди.
Постепенно к моему костру подтянулись Дыбенко, Перец, остальные легионеры и хоофы — шефы, старшие — из кафров, их было человек двенадцать, остальные находились при своих десятках.
— Сюда движется передовой отряд, сотня воинов с ассегаями, не больше. Я спрятал тело в термитнике — они его не найдут, потому — не насторожатся. Будут здесь к обеду. Надо сделать так, чтобы никто не ушел.
— Сотня Тарантулов, — Кэй вздохнул, выражая опасения всех кафров, — Большая сила! Сотня каннибалов съедала две или три деревни, если приходила в Наталь внезапно!
— Вот и давайте сделаем так, чтобы в Наталь не пробрался не один урод! — тряхнул чубом Дыбенко. И глянул вопросительно на хоофов: — Чем Тарантулы отличаются от буйволов? А?
— Чем? — спросил один из них, неуверенно переминаясь с ноги на ногу.
— На них нужно потратить меньше патронов! Давай! По подразделениям — кругом — марш! Рыба-колбаса, рыба колбаса!
Кафры приободрились. Всё-таки инцидент со стадом копытных пошел нам всем на пользу. Наши стрелки должны были сдюжить… А вот выстоят ли ребята Стеценки и Вишневецкого — это был большой вопрос. С другой стороны — сволочь Стеценко застрелит не одного, а двадцать одного, если увидит, что бегство подчиненных угрожает его драгоценной шкуре. А к Вишневецкому ехал Фишер… Попахивало всё это скверно. Любая война пахнет скверно, с этим не поспоришь, но…
— Все по местам! Раздать патроны! Вахмистр — возьмите с собой десяток хоофа Пататы, занимайте позицию во-о-он там, и не смейте открывать огонь, пока Тарантулы не обратят тыл!
Я оглянулся на Дыбенку — он был формальным командиром всего этого бардака. Старшина благодушно смотрел на мои усилия и довольно ухмылялся, затягиваясь самокруткой. Его черед придет в бою — там, в огне, он в своей стихии. А вот планирование — это, по мнению чубатого вояки, лучше получается у меня. По крайней мере, именно это Дыбенко, слегка окосев, внушал мне после бутылки мадеры еще в предгорьях.
— Накомандовался? — спросил он, — Хватит суетиться. Пошли, промочим горло. У меня на дне еще что-то булькает.
Старшина достал из нагрудного кармана гимнастерки плоскую фляжечку и пошевелил ею из стороны в сторону. И вправду — забулькало. Я ненароком сглотнул — становлюсь латентным пьяницей? Дыбенко понимающе ухмыльнулся.
Белые зубы на его сером от пыли лице, заросшем густой черной бородой, смотрелись особенно ярко.
* * *
II ДАВИД И ГОЛИАФ
Воины племени Тарантула устроили свистопляску у входа в ущелье. Они носились туда-сюда меж камнями, потрясали своими исполинскими ассегаями, били древками о щиты, высоко подпрыгивали и истошно вопили, желая сбить с толку защитников Наталя. Стоит сказать — у них получалось. Кафры заметно нервничали, легионеры злились.
Да и выглядели каннибалы грозно — эдакие шоколадные молодчики под два метра ростом, мускулистые, раскрашенные как тысяча чертей. Один из них — с огромным плюмажем из страусиных перьев на голове — выбежал вперед и бесстрашно устремился к нашим позициям. Нельзя было дать ему разглядеть, как тут все устроено, и вернуться обратно!
На полпути каннибал остановился и принялся кричать что-то оскорбительное, и размахивать ассегаем, а потом развернулся к нам спиной, наклонился и продемонстрировал свой афедрон, да еще и повилял им туда-суда, чтобы оскорбить нас еще пуще. В ответ ему неслась отборная ругань имперцев и свист кафров — но своих мест никто не покидал.
— На бой зовет! — услышал я голос Кэя. Юноша задумчиво глядел на кровожадного исполина, который продолжал потешаться над нами, а потом протянул руку: — Можно?
Я не сразу понял, что он просит мой револьвер. Зачем это он ему?
— Наши боятся, — сказал Кэй, — Надо показать им, что каннибалы ничем не отличаются от буйволов.
— А ты не боишься?
— Не боюсь! Я — человек Джа!
Наверное, у Тесфайе нахватался. Они здорово сдружились за время похода. С другой стороны — юный кафр служил в доме архиепископа и там тоже, наверное, нахватался всей это ветхозаветной риторики… Я пожал плечами:
— Держи. Только вот что: как только услышишь крик «ложись» — падай на землю и прижимайся к ней, как к родной матери! Понял?
— Так точно! — вытянулся в струнку рядовой Кэй, так и продолжая двумя пальцами держать револьвер в вытянутой руке.
Балбес!
— Что — «так точно», кафрскую твою душу ети?
— Так точно — после крика «ложись» упасть на землю и прижаться к ней, как к родной матери! Разрешите доложить, командир!
— Разрешаю, докладывай, — я устало потер пальцами переносицу.
— Я матери своей не знал, меня тетушки воспитывали…
— Етитьска сила, рядовой Кэй! — меня переполняли разного рода эмоции, требующие словесного выхода, но воспитание не позволяло.
— Никак нет! Так точно! Не могу знать! Разрешите выполнять? — Кэй тарабанил по-имперски уставные формулы почти без акцента, но черта лысого этот парень понимал, что именно он несет.
