— Простите… Иван Петрович… — выдавил я, вытирая глаза рукавом. — Просто представил… «Пушка-попрыгунья».
— Что?
— Попрыгунья. Кузнечик артиллерийский.
Я поднял голову и посмотрел на обиженного гения.
— Вы же механик, Иван Петрович. Вы лучше меня знаете, что делает пружина, когда ее сжимают.
— Возвращает энергию, — буркнул он.
— Именно! Она ее накапливает и отдает обратно. Почти без потерь.
Я схватил карандаш и быстро набросал схему.
— Вот ваш выстрел. Ствол летит назад, сминает пружины. Удар смягчен, лафет цел, отлично. Но потом? Пружины разжимаются. И швыряют ствол вперед с той же дикой силой! Он ударяется об ограничители наката, и вся пушка подпрыгивает. Колеса отрываются от земли. Лафет клюет носом, сбивая прицел в землю. А потом падает обратно. И так после каждого выстрела. Скачет, как козел на веревке!
Я отбросил карандаш.
— Прицел собьется напрочь. Наводчику придется ловить цель заново. Это не стрельба, это цирк. Пружина — это аккумулятор энергии, Иван Петрович. А нам нужен убийца энергии. Нам нужно взять эту чудовищную силу отката и растворить ее. Уничтожить. Превратить в ничто.
Кулибин молчал, глядя на мой рисунок подпрыгивающей пушки. Сарказм из его взгляда ушел, сменившись глубокой задумчивостью. Он прокручивал в голове кинематику процесса и понимал, что я прав.
— Убить энергию… — пробормотал он. — Трение? Тормозные колодки? Как на мельнице? Зажать ствол в тиски?
— Сгорит, — покачал я головой. — Дерево задымится, металл сварится. Слишком быстро. Слишком горячо.
— Тогда что? — он развел руками. — Воздух? Мешки с песком?
— Жидкость, — сказал я тихо. — Масло.
— Масло? — Иван Петрович уставился на меня как на умалишенного. — Вы хотите смазать откат? Так он еще быстрее полетит!
— Не смазать. Заставить работать.
Я придвинул к себе чистый лист бумаги. Пришло время достать из чертогов памяти еще один подарок будущего. Гидравлический тормоз отката. Основа всей артиллерии XX века.
Глава 4
— Смотрите, Иван Петрович. Забудьте про пружины. Представьте цилиндр. Стальную трубу, заполненную густым маслом. Внутри трубы — поршень со штоком. Шток крепится к стволу, цилиндр — к лафету.
Я рисовал уверенно. Это было проще, чем затвор с его хитрой геометрией.
— Когда ствол идет назад при выстреле, он толкает поршень. Поршень давит на масло.
— И что? — нетерпеливо перебил Кулибин. — Жидкость несжимаема. Вы же сами это знаете. Цилиндр лопнет, или шток погнется. Получится тот же удар, только мокрый.
— Верно. Если поршень глухой. Но мы сделаем в поршне дырки.
— Дырки? — брови «нижегородского Архимеда» поползли на лоб. — Отверстия?
— Да. Калиброванные отверстия. Маленькие перепускные каналы.
Я нарисовал поршень в разрезе, пронизанный каналами.
— Вот в чем фокус. При ударе поршень пытается сжать масло, но оно не сжимается. Оно начинает течь сквозь эти узкие дырочки на другую сторону поршня. С дикой скоростью. С огромным сопротивлением.
Я посмотрел на Кулибина.
— Вы когда-нибудь пробовали быстро вдавить поршень шприца, если игла очень тонкая? Вы же видели мои шприцы? Идет тяжело, верно? Вязкое трение. Жидкость сопротивляется, она не хочет протискиваться в узкое горло.
Старик кивнул, его глаза сузились. Он начинал улавливать суть.
— Вся энергия удара, вся эта чудовищная мощь, тратится на то, чтобы протолкнуть масло через эти отверстия. Энергия движения превращается не в сжатие пружины, а в трение слоев жидкости. В тепло.
Я поставил жирную точку.
— Масло нагреется. Сильно нагреется. Но ствол остановится плавно. Без удара. Без отскока. Энергия умрет в масле. А пружина нам все-таки понадобится — слабенькая, маленькая. Только для того, чтобы после остановки неспешно вернуть ствол на место, в исходное положение. Накатник.
В мастерской повисла тишина. Кулибин склонился над чертежом так низко, что борода коснулась бумаги. Он водил пальцем по линии цилиндра, по отверстиям в поршне.
— Дырчатый поршень… — бормотал он. — Перетекание… Вязкое трение…
Вдруг он поднял на меня взгляд. В нем плескалась смесь недоверия и благоговейного ужаса.
— Егор Андреевич… Это же… Это же против здравого смысла! Вся механика всегда боролась с трением! Мы полируем оси, мы льем смазку, чтобы скользило! А вы… Вы хотите создать машину, цель которой — создавать трение? Машину, которая работает на сопротивлении?
— Именно. Глушитель энергии.
Кулибин выпрямился, заложил руки за спину и прошелся по цеху.
— Жидкость… Масло… «Веретенка» не пойдет, закипит. Нужно густое. Конопляное? Или деготь смешать?
Он остановился и резко повернулся ко мне.
— А отверстия? Они же должны быть рассчитаны с точностью до волоса! Если большие — пролетит и ударит. Если малые — цилиндр разорвет.
— Верно, — кивнул я. — И более того. Отверстия должны быть хитрыми. Переменного сечения. Сначала большие, чтобы стронуть с места, а к концу хода поршня — сужаться, чтобы торможение нарастало плавно.
— Веретенообразная игла в канале… — подхватил мысль Кулибин. — Регулируемый дроссель… Господи боже мой!
Он схватился за голову обеими руками.
— Откуда⁈ Откуда вы это берете, Воронцов⁈ Пружины — это понятно, это телега. Но гидравлика в пушке? Это же… это же фантастика!
— Это необходимость, Иван Петрович. Просто необходимость. Если мы хотим стрелять далеко и точно, мы должны научиться управлять хаосом. Пружина с хаосом играет в пятнашки, а гидравлика душит его в объятиях.
Кулибин подбежал к столу, схватил чертеж и прижал его к груди.
— Цилиндр точить надо… Зеркало внутри… Уплотнения на штоке — кожаные манжеты, проваренные в воске… Манометр врезать? Нет, сорвет… Клапан сброса давления…
Он бормотал, уже не видя меня, уже находясь внутри этого цилиндра, борясь с потоками масла.
— Иван Петрович, — позвал я его тихо. — Вы сможете это рассчитать? Диаметр отверстий? Вязкость?
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел тот самый огонь, который сжигает города и строит цивилизации.
— Рассчитать? Нет. Теории движения жидкостей в таких условиях не существует. Тут чёрт ногу сломит. Но…
Он хищно улыбнулся.
— Мы это подберем! Опытным путем! Сделаем цилиндр, нальем масла, нагрузим прессом и будем сверлить дырки, пока оно не станет вязким, как патока! У нас есть время, пока сталь с Урала ползет! Мы сделаем этот тормоз, Егор Андреевич! И ваша пушка будет стоять при выстреле, как влитая! Как памятник!
Он схватил карандаш и начал яростно чертить поверх моей схемы клапаны и сальники. Я смотрел на него и улыбался.
Мы только что похоронили еще один кусок девятнадцатого века — жесткий лафет. И на его могиле, в луже масла и стружках, рождалась современная артиллерия.
* * *
Масло.
Оно было везде. На полу, на верстаке, на фартуке Федора Железнова, на моих сапогах и даже, кажется, на кончике носа ехидно улыбающегося Кулибина.
— Ну что, батенька, — проскрипел Иван Петрович, брезгливо переступая через радужную лужу, растекающуюся по каменным плитам мастерской. — Может, сургучом ее залепим? Или, как бочку, пенькой проконопатим? А то, гляжу я, ваш гидравлический тормоз больше похож на деревенский рукомойник. Течет из всех щелей, только успевай ведра подставлять.
Я скрипнул зубами, сдерживая ругательство. Ситуация была паршивая.
Мы бились над цилиндром откатника уже третий день. Казалось бы — труба. Просто стальная труба с идеально гладкими стенками внутри. Но именно это «просто» стало нашим персональным адом.
Федор, казалось бы, один из лучших кузнецов и механиков завода и тот, стоял у токарного станка, понурив голову. Его огромные руки бессильно висели вдоль тела. Он только что запорол третью заготовку.
— Не выходит, Егор Андреевич, — глухо сказал он, не глядя мне в глаза. — Резец дробит. Металл вязкий, станок старый, люфтит. Вроде пройдешь начисто, пальцем тронешь — гладко. А начнешь поршень гонять с маслом — оно свищет. Там же внутри… как стиральная доска. Волнами идет.
