Ювелиръ. 1812. Война (СИ) - Гросов Виктор

— Григорий Пантелеевич, — подал голос Толстой. — При моем Отряде. Мастер по тонкому металлу.

Дибич скользнул по мне оценивающим взглядом, изучил лицо, задержался на свертке с инструментом, перевел глаза обратно на графа.

— Благодарю за скорость, беда с виду плевая, но мне нужен точный ответ: восстановим старую печать или запускаем в ход запасную?

— Покажите старый оттиск, — попросил я.

Дибич жестом отправил писаря к папкам, тот выложил на стол лист с красными сургучными нашлепками, а рядом пристроил саму виновницу торжества — затертая деревянная рукоять, латунная матрица и уродливая намотка из медной проволоки на стыке. Руки бы оторвать таким помощникам. Поломка — полбеды, а вот торопливый «ремонт» всегда выходит боком.

Штабной коротко обрисовал ситуацию, матрицей штампуют срочные пакеты, глаз у принимающих на постах замылен именно на этот рисунок. Введем запасную, придется рассылать курьеров с предупреждениями. Кто-то примет новые вводные, а кто-то из дежурных упрется рогом и задержит пакет до выяснения, он уверен в этом.

Говорил Дибич по-деловому раскладывая последствия по полочкам. Смазанный край на сургуче для него превращался в потерянные на дороге часы.

— Выходит, моя задача — просто спасти оттиск, — подытожил я, опираясь на трость.

— Именно.

— Дайте взглянуть.

Писарь дернулся было подать печать голой рукой, но я уже разворачивал свой инструмент. Бросив на стол лоскут мягкой кожи, велел:

— Сюда кладите.

Взяв латунь через подкладку, я поднес ее к свету. Толстой встал чуть позади. Его присутствие работало как щит от лишних советов.

Сначала — оттиски. Самый ранний радовал глаз четкостью: ровный ободок, герб, читаемые буквы. Следующий уже поплыл с одного края. А последний был в виде грязной кляксы, низ герба начисто сожрало. Прими курьер такой пакет где-нибудь в сумерках у костра — допрос с пристрастием гарантирован. Устав пишется кровью, бдительность на постах еще никто не отменял.

— Чье творчество? — я кивнул на проволоку.

— Вчера в дороге рукоять зашаталась, — потупился писарь, покосившись на начальство. — Попросили обозного мастерового. Он проволокой стянул, а край ножичком подправил.

— Ножичком. Замечательно.

Я не сдержался от ворчания. В дороге, понятно, ковыряют тем, что Бог послал. Обидно то, что ювелирная латунь грубой силы не прощает.

Вооружившись лупой и тонкой иглой, я попросил придвинуть свечу. Писарь выполнил, Дибич сгреб бумаги, освобождая плацдарм.

Диагноз я назначил быстро: горе-ремонтники перекосили матрицу, набили в щель сургучной крошки с пылью, а лезвием срезали микроскопическую стружку с ободка. Слава богу, сам герб уцелел, нижнюю линию просто забило грязью.

— Пациент скорее жив, — буркнул я тихо. И добавил чуть громче, — Рисунок цел. Сбита посадка, край замят, одна линия закрыта сургучом. Аккуратная чистка вернет старый след.

Дибич уставился на меня:

— Принимающий на посту подвоха не заметит?

— Глазом — нет. Я вычищу линии и выровняю посадку. Там, где ваш умелец прошелся ножом, вытяну соседнюю кромку. Оттиск совпадет с оригиналом.

— Сроки?

— К утру сделаю. Можно и быстрее, если вам нужна только видимость работы, а не результат.

Штабного такая прямота не покоробила, наоборот, он воспринял ее с интересом.

— Раз беретесь вернуть старый след — работаем прежней печатью.

— Тогда мне потребуется отдельный стол, хороший свет, пробный сургуч и крепкая водка для промывки, — перечислил я. — Еще ветошь. И чтобы кто-нибудь принес все это и сразу испарился.

Писарь нервно моргнул. Заметив, как Толстой предупреждающе повел плечом, я чуть сбавил обороты:

— Прошу простить, Иван Иванович. Просто когда над маленькой резьбой сопят трое советчиков, рука невольно дергается. Предпочитаю работать без зрителей.

Лицо Дибича смягчилось, для него это, видимо, заменяло улыбку.

— Справедливо. Будете работать в малой каморке за канцелярией, там обычно складируют почту. Писарь все обеспечит.

— И лучший старый оттиск мне тоже оставьте. Для сверки.

Переведя взгляд на графа, Дибич уточнил:

— Ваше сиятельство, ручаетесь за мастера?

— Головой, — отрезал Толстой. — И за то, что его нельзя дергать во время работы — тоже.

Штабной без лишних эмоций, отдал распоряжения. Писарь заскрипел пером, фиксируя передачу казенного имущества портупей-прапорщику под поручительство графа.

Я снова взял печать, прикидывая объем возни. Сперва аккуратно скусить проволоку. Если пропитанное сургучом дерево треснет, придется мастырить временную обойму.

— Не сломана? — перехватил мой взгляд Дибич.

— Замучена. Главное, чтобы рукоять не развалилась при снятии стяжки.

— Делайте как считаете нужным.

От начальства такой карт-бланш редко услышишь. Как правило требуют дешево, крепко и желательно еще вчера.

Получив от писаря ключ, я свернул инструменты. Больше меня не волновали генеральские планы в соседней комнате и надвигающаяся тень французской армады. Передо мной лежали кусок латуни и кривая деревяшка. Нужно было просто сделать свое дело чисто.

Тесную комнатуху освободили за канцелярией. Один писарь вымел папки со шнурами, другой накинул на стол чистую ткань. Пристроив трость в угол, я попросил сдвинуть стол к окну, а свечи расставить по бокам. Прямой свет сейчас — враг, он дает плоскую картинку. Зато косой луч выхватывает халтуру, где металл замяли, грязь набилась, либо лезвием прошлись.

Толстой стянул перчатки, бросил их на подоконник и привалился к косяку. На стол легли лупа, микрорезец, малый надфиль, гладилка, щетинная кисть, лоскут замши, деревянная лопаточка, костяной стек и узкие пинцеты. Писарь с бутылем спирта и ветошью откровенно пялился на мой арсенал. Если бы я свой перстень-лупу развернул бы, то он и вовсе в обморок упал бы наверное.

— Свободен, позову, — кивнул я ему.

Парень вопросительно зыркнул на Дибича.

— Выполнять указания Григория Пантелеевича, — отрезал штабной.

Увидев, что все сделано, Дибич ушел.

Разложив перед собой эталонный оттиск, свежий брак и саму печать, я начал с сургуча. На оригинале нижняя дуга герба шла изящной тонкой паутинкой. На испорченном — слипалась в уродливую кляксу. Плюс правый край выпирал жирнее левого. Нажимали явно кособоко.

Эх, не хватает как Прошки. Я зыркнул на графа. Давненько он не смотрел на меня в работе. Видать, хочет отвлечься от всех этих проблем, тут ведь что-то новое, не столь привычное, целую печать ремонтировать. Я сдержал смешок.

— Гляди, — я ткнул в бумагу кончиком деревянной лопатки, привлекая внимание графа.

Толстой приблизился.

— Давят сверху, а матрица едет вправо, — пояснил я. — Сургуч режется неравномерно. Знакомый с оригиналом часовой эту кривизну заметит.

Граф понятливо хмыкнул.

Взяв печать через замшу, я принялся изучать бандаж. Крепко затянул медную проволоку местный кулибин, от души. Виток к витку, концы аж в дерево впились. Силушки богатырские, ума бы еще к ним в придачу. Эта стяжка просто перекорежила посадку и увела латунь в сторону, усугубил все дело. Подцепив конец иглой, я начал ювелирно ослаблять витки. Одно резкое движение и рассохшаяся рукоять даст трещину.

За стенкой кто-то бубнил списки курьеров, но этот шум быстро отошел на задний план.

Скинув медную удавку на стол, я приступил к очистке матрицы от налипшего мусора. Слегка прогрел латунь сбоку над свечой, чтобы красные крошки поплыли, и деревянной лопаткой выскреб крупные куски. Сталью лезть туда нельзя, дрогнет рука и оставит лишнюю борозду. По узким местам прошелся костяным стеком, вымел остатки жесткой кистью и щедро протер спиртом.

Толстой следил за процессом не отрываясь. Я все больше убеждаюсь, что он сейчас просто отвлекается от горьких дум.

— Почему деревяшкой? — бросил он вполголоса. — Железкой же сподручнее.

— Быстрее. Да, — отозвался я. — Только потом замучаешься объяснять происхождение свежих царапин на гербе. Сургуч мягче дерева, дерево мягче латуни. Элементарно.