Скорая 1979. Том 1 (СИ) - "Arden"

Но он смотрел не на грудь, а на ноги. Одеяло сбилось, и из-под него торчали две ступни, и правая была заметно толще левой, отёчная до самой голени, а когда он будто невзначай коснулся её тыльной стороной ладони, кожа оказалась горячей и натянутой.

— Давно она лежит, не встаёт? — тихо спросил он у соседки.

— Так три недели уже, милок, с тех пор как в ванной поскользнулась и шейку бедра сломала, — зачастила та. — В больнице её подержали и домой выписали, сказали, в её годы оперировать нельзя, пусть лежит, само срастётся, вот она и лежит.

Громов почувствовал, как у него холодеет внутри. Старушка три недели почти без движения, отёк и жар в одной ноге, значит, в глубокой вене голени давно сидит тромб, а внезапная одышка, синие губы и частый слабый пульс означают, что кусок этого тромба сорвался и улетел в лёгкое. Это была не стенокардия, это была тромбоэмболия, и лечить её надо было совсем иначе.

Система вспыхнула в углу зрения почти одновременно с его мыслью:

'Пациент: Ариадна Львовна, 72 года.

Тромбоэмболия лёгочной артерии. Тромбоз глубоких вен правой голени.

Давление низкое и продолжает падать.

Внимание! Нитраты противопоказаны'.

— Тамара Ильинична, погодите, — сказал он, наклоняясь к ней и стараясь говорить спокойно. — Посмотрите на правую ногу, она отёкшая и горячая, а лежит больная уже три недели. Это не сердце, это тромб из ноги ушёл в лёгкое. Ей нужен гепарин, кислород и срочно в больницу, а нитроглицерин ей сейчас давать нельзя, у неё и так давление на грани и падает.

Тамара даже не повернула головы. Она вытряхнула из стеклянной трубочки крохотную белую таблетку на ладонь, и в дверях кто-то из соседей громко, на весь коридор, прошептал, что фельдшер-то, видать, опять пьяный, вон как глаза горят.

— Малинин, я, кажется, предупреждала тебя насчёт лишних слов, — выговорила она, не поднимая глаз, и голос у неё был тихий и очень злой. — Иди лучше подушку кислородную разверни, раз уж тебе так хочется быть полезным.

— Тамара Ильинична, я вас очень прошу, посмотрите на ногу, всего одну секунду, — настаивал он, и сам слышал, как в голосе прорывается отчаяние, которого он не позволял себе тридцать лет. — Если я неправ, пусть рапорт, пусть что хотите, но если я прав, она умрёт от этой таблетки у нас на глазах.

Тамара наконец подняла голову, и в её взгляде он прочёл не только злость, но и что-то похожее на сомнение, которое она давила изо всех сил, потому что сомневаться в себе из-за пьющего фельдшера было для неё хуже любой ошибки.

— Ещё одно слово, Малинин, и ты выйдешь из этой квартиры и будешь ждать в машине, — отчеканила она. — Ариадна Львовна, милая, откройте рот, положим таблеточку под язык, и сейчас станет легче.

Старушка послушно приоткрыла рот, и белая таблетка легла ей под язык.

Красная строка в углу зрения замигала так часто, что у Громова зарябило в глазах: «Давление падает. До остановки сердца: минуты». Он рванулся к кровати, не думая ни о рапорте, ни о Кнышеве, ни о соседях в дверях, и в ту же секунду маленькая сухая рука вцепилась в его запястье с неожиданной силой, холодная, как у покойника. Ариадна Львовна смотрела прямо на него, и в её расширенных глазах был не страх, а какой-то странный, удивлённый вопрос, будто она хотела спросить, почему он не успел. Она попыталась вдохнуть, из груди вырвался короткий хрип, пальцы на его запястье разжались, и она перестала дышать.

Глава 5

Против правил

Пульса на сонной артерии не было. Громов понял это за две секунды, как понимал сотни раз в прошлой жизни, и за эти же две секунды понял ещё одно: на высокой мягкой кровати, в перине, массаж сердца бесполезен, грудная клетка будет просто проваливаться в пух вместе со всеми его усилиями. Он подхватил Ариадну Львовну под плечи и колени, лёгкую, как ребёнка, и опустил на пол, на вытертый ковёр между кроватью и пианино, а соседка в фартуке у двери тонко вскрикнула, будто он её уронил.

— Малинин, ты что делаешь⁈ — выдохнула Тамара Ильинична, вскакивая.

— Остановка, Тамара Ильинична, пульса нет, — ответил он, уже стоя на коленях и укладывая ладони одну на другую на середину маленькой сухой груди. — Мешок для дыхания из укладки, гепарин в вену, и ноги ей поднимите повыше, на табуретку, быстрее, пожалуйста.

Он надавил, и под ладонями хрустнуло, как всегда хрустит у стариков, у которых рёбра хрупкие, как печенье. Громов не остановился, потому что знал, что сломанное ребро заживёт, а остановившееся сердце нет, и начал качать в том ритме, к которому привыкли его руки, частом и глубоком, отсчитывая про себя. Тамара Ильинична стояла над ним, и он кожей чувствовал её колебание, долгое, как вечность, хотя длилось оно, наверное, секунду. Потом она опустилась на колени рядом, раскрыла чемоданчик, вытащила резиновый дыхательный мешок с маской и молча прижала маску к лицу старушки.

— Ты слишком часто качаешь, по инструкции шестьдесят в минуту, — сказала она, не поднимая глаз и сжимая мешок.

— Знаю, Тамара Ильинична, но так кровь лучше идёт, поверьте мне, я потом объясню, — ответил он, не сбиваясь со счёта. — Вдох после каждых тридцати, я скажу когда. Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, давайте.

Она сжала мешок, и грудь старушки приподнялась. Потом Тамара набрала гепарин, нашла вену на тонкой руке, в которой вены выступали, как у всех стариков, синими жгутами, и ввела, пока он качал.

— Адреналин внутрисердечно, я набираю, — бросила она, уже ломая ампулу, и достала длинную иглу, которой в те годы кололи прямо в сердце через грудную стенку.

— Не надо в сердце, Тамара Ильинична, давайте лучше в вену, туда же, где гепарин, — попросил Громов, не прерывая счёта. — При массаже он из вены дойдёт куда нужно, а длинной иглой мы ей и так побитые рёбра проткнём, и лёгкое можно задеть.

Тамара на мгновение застыла со шприцем, и он видел, как в ней борются двадцать лет привычки и то, что она видела за последние минуты. Потом она молча сменила иглу на короткую и ввела адреналин в ту же вену.

Соседка в фартуке, опомнившись, сама подсунула под ноги Ариадне Львовне табуретку с вышитой подушкой, и Громов коротко кивнул ей, не прерываясь. В дверях никто больше не шептался. Коммуналка, в которой минуту назад звенела ругань и бубнил хоккей, стояла тихо, как в церкви, и было слышно только, как он считает вслух и как шипит воздух в резиновом мешке.

Громов знал то, чего здесь пока не писали в инструкциях: при массивной тромбоэмболии сильный и долгий массаж иногда сам разбивает тромб, закупоривший лёгочную артерию, и тогда кровь снова находит дорогу. Шанс был маленький, но другого у Ариадны Львовны не было, и он качал, и качал, и качал, пока руки не налились свинцом, а по спине под рубашкой не потёк пот, и тело Лёшки Малинина, не привыкшее ни к какой работе тяжелее подъёма рюмки, не начало ныть в каждой мышце.

— Малинин, уже семь минут, — тихо сказала Тамара, и он понял, что она имеет в виду.

— Ещё две, Тамара Ильинична, дайте мне ещё две минуты, — выдохнул он. — Если за две ничего не будет, я остановлюсь, честное слово.

На третьей минуте из этих двух, когда он уже чувствовал, что руки вот-вот откажут, под его пальцами на сонной артерии что-то слабо дёрнулось. Громов замер, прижал пальцы сильнее, и дёрнулось снова, редко и неуверенно, но само, без его помощи. А потом Ариадна Львовна сделала вдох, короткий, сиплый и некрасивый, самый прекрасный вдох, какой он слышал за последние два дня.

— Есть пульс, — сказал он и сел на пятки, потому что ноги его больше не держали. — Есть, Тамара Ильинична, есть.

В углу зрения, где всё это время горела красная строка, вспыхнуло и развернулось новое окно:

'Жизнь пациента сохранена.

Функциональность Системы: 2%.

Открыт модуль: контроль жизненных показателей'.

И прямо над лицом старушки, как на мониторе в реанимации, проступили бледные цифры: пульс, давление, частота дыхания. Давление было низким, но оно росло. Громов смотрел на эти цифры, как смотрят на письмо из дома, и едва удержался, чтобы не рассмеяться от облегчения, потому что это было первое, чего ему по-настоящему не хватало с того момента, как он очнулся в кабинете Кнышева.