Не та война (СИ) - Тард Роман

— Прости, — я принял кружку. — У меня, знаешь, ещё не всё на месте.

— Та шо у тебя не на месте? Ты меня узнал, слава Богу? Узнал. Сидишь, слава Богу? Сидишь. Чай пьёшь, да? Ну ото ж и всё твоё «не на месте».

Он ловко добрил пенный участок — прямо в землянке, глядя в осколок зеркала, приспособленного к стенке над нарами, — вытер бритву, сложил. Стал застёгивать гимнастёрку.

— Кирюха, — произнёс я, привыкая к обращению. — Расскажи мне, что я пропустил, пока меня не было.

Он обернулся и на секунду посерьёзнел. Я впервые увидел его без улыбки.

— От Баромыи досюда — ничего, Серёга. Почти. Австрияк пристреливал вечером, мы отвечать не отвечали, тактика у нас такая, снаряды беречь. Одного я потерял у себя. Рядового Пилипенко. Австрийский стрелок снял. Пилипенко как раз сахар в деревне покупал у хозяйки, полдня торговался. Выторговал полфунта. И тут — пуля. Сахар остался на столе.

Он замолчал.

— Хозяйка, — продолжил он после паузы, — отдала сахар нам в роту. Сказала: «Пан же заплатил». Мы раздали ребятам. По кусочку. Не поровну, но кто видит. Так и живём.

Я не знал, что ответить. В «Geschichte Preussens» таких подробностей не было. В школьном курсе по ПМВ — тем более. О Пилипенко и его сахаре я не читал ни разу в жизни.

— Помянем, — сказал я и поднял кружку.

— Помянем, — согласился Ковальчук. Выпили молча, не чокаясь.

— Ну от же ж, — он хлопнул меня по плечу. Осторожно. — Живой — и то. Отдыхай, Серёга. Вечером Дорохов зайдёт, если не побрезгует. Я тебя с ним помирю, он тебе, гнида, штабс-капитана не прощает.

— За что не прощает?

— Ржевский тебя в Одессе выделил из всей партии, назначил к нам, по первому взводу. Василий Матвеич считает, что на этом месте должен быть кадровый. А не студент с усами. Ты ещё и присягу принимал так, что на тебя смотреть было жалко. Так что с ним поосторожнее. И не обижайся. Он человек правильный. Просто кадровым верит больше, чем молодым господам.

— Я его не обижу, — пообещал я. — Я его, Кирюха, постараюсь заслужить.

Ковальчук внимательно глянул на меня, быстро, из-под бровей.

— Вот так вот, значит.

— Вот так вот.

Он кивнул, не развивая темы. Взял шинель с гвоздя.

— Пойду я в окоп. Моя очередь. К ужину вернусь. Фёдор, ты барина стереги, вон одеяло второе на полке, если озябнет. И, Серёга, — он уже у выхода обернулся, — ты там в уголочке письмо увидишь: не читай. Это от мамки моей, я три раза читал, четвёртый не нужен.

— Не трону.

Он ушёл. В землянке остались я, Фёдор и тепло буржуйки. Фёдор молча принял у меня шинель, встряхнул, повесил. Достал из ранца сухари, нож, сахар, положил на ящик.

— Устраивайтесь, Сергей Николаич.

Я лежал на нарах, смотрел в сырой потолок из кругляка, слушал, как потрескивают дрова в буржуйке. Тепло шло тяжёлыми, сонными волнами. За тонкой дощатой дверью, в ходе сообщения, иногда слышались шаги, иногда голоса.

Ржевский и Ковальчук мне верили. Только знали они Сергея Мезенцева, а не Глеба Бирюкова. Всё тепло сегодняшнего утра досталось мне по чужому праву.

Я понял вдруг одну нехитрую штуку.

Мезенцев прожил с ними полтора месяца и успел заслужить их доверие. Теперь мне предстояло этим доверием пользоваться — и за него отвечать. Человек, проснувшийся позавчера в лазаретной палатке, носил его лицо и мою память.

Мезенцев читал Вобана. Значит, мне есть на что опереться в биографии. Ковальчук называл его «Серёгой». Значит, мне надо научиться быть «Серёгой». Ржевский прикрыл меня «братским молчанием». Значит, этой милости мне надо соответствовать, а не выезжать на ней.

Испытательный срок, подумал я. Не объявленный вслух, но от этого не менее настоящий.

Ляшко дал мне недели две на восстановление памяти. Потом контузией уже всего не объяснишь.

Я закрыл глаза.

Тут дверь землянки скрипнула, и внутрь кто-то шагнул. Не Ковальчук — шаги другие, короткие, тяжёлые, без суеты. Фёдор Тихонович встал. Я открыл глаза.

В проёме стоял человек лет тридцати пяти, среднего роста, сухощавый, широкий в плечах. Серая шинель, потёртая ремнём до блеска. Фуражка чуть набекрень, козырёк ломаный. На погонах — три поперечные нашивки: старший унтер-офицер. Лицо жёсткое, обветренное, без улыбки. Глаза тёмно-серые, прищуренные. Усы короткие, аккуратные, с проседью.

Он посмотрел на меня так, как смотрит человек, двенадцать лет проведший в казарме: без враждебности, без уважения, без любопытства. Оценивающе и отчётливо.

— Ваше благородие. Дорохов. Старший унтер-офицер первого взвода.

Я встал с нар — слишком быстро, голова качнулась, я успел упереться рукой в потолочный кругляк.

— Здравствуйте, Василий Матвеевич.

— Здравия желаю, ваше благородие.

Он не тронулся с места и не снял фуражки. Просто стоял и молчал.

Я прикидывал, что сейчас делать. Обнимать за плечи, как это сделал Ковальчук, было бы нелепо. Начинать с пустого разговора — ещё хуже. Дорохов пришёл по делу и ждал, справлюсь ли я хотя бы с этим.

Я сделал шаг вперёд. Тело помогло мне: оно само выпрямилось, развернуло плечи, подняло подбородок. Очевидно, так стоял Мезенцев, когда хотел быть серьёзным.

— Василий Матвеевич, — выговорил я как можно ровнее. — Штабс-капитан сказал, что завтра у меня первый выход на позицию под вашим началом. Я буду вам очень обязан, если вы меня натаскаете, как сочтёте нужным. Считайте, что я ничего не знаю. Так будет вернее.

Дорохов молчал долго: я успел сосчитать про себя до шести.

— Ваше благородие, — он наконец заговорил, и голос у него был глухой, без интонаций. — Если ничего не знаете, это не беда. Беда — когда думают, что знают. Учить буду, раз приказано. Завтра в половине шестого у второго хода сообщения. Шинель не новая — хорошо. Сапоги мажьте салом сегодня вечером. Фляга пусть пустая, в окопе наполните. Карандаш, бумагу, папиросницу — оставьте здесь. В окопе ничего, кроме оружия и инструмента.

— Понял.

— Всего доброго, ваше благородие.

Он козырнул без вывертов, развернулся и вышел. Всё.

Я постоял, потом медленно сел обратно на нары.

Фёдор Тихонович, подогревая чай на буржуйке, не оборачиваясь, произнёс:

— Хорошо прошло, барин.

— Хорошо? — удивился я. — Он мне двух слов не сказал, из которых одно «ваше благородие».

— Хорошо, — повторил Фёдор убеждённо. — Сказал же: учить будет. И сапоги велел смазать. Значит, ждёт вас. Дальше видно.

Я покачал головой.

Возле жестяной банки на ящике у буржуйки тёмным крестиком засохла давняя клякса варенья — чужая, не моя и не Мезенцева, чья-то. Я смотрел на эту кляксу, думая о сапогах, которые надо смазать на ночь, и о том, что такое на самом деле завтрашний выход с Дороховым до рассвета.

Где-то в штабе дивизии, наверное, сейчас составляли очередную сводку для штаба армии. Где-то в Калуге Николай Павлович Мезенцев, мой новый отец, открывал утреннюю газету и искал в списке потерь букву «М». Где-то в лазарете сестра милосердия, у которой были серые глаза и строгое лицо, закатывала рукав, чтобы промыть рану следующему пациенту. Где-то унтер Дорохов ставил своим отделениям задачу на вечернее дежурство.

А я сидел на чужих нарах в чужой землянке чужого века и знал одно: я принят в братство.

Пока меня терпели и готовы были учить. Для первого дня в роте этого хватало.

Я мысленно переводил это на привычный язык орденских документов. Получалась фраза, которой, может быть, никогда ни один комтур не говорил. Но здесь, под сырым кругляком, смысл у неё был точный.

«Recipimus te in fratrem — si dignus eris».

Мы принимаем тебя как брата, если ты будешь этого достоин.

За тонкой дверью землянки, со стороны хода сообщения, кто-то начал тихо и неумело насвистывать «Соловья-пташечку». Фёдор Тихонович одобрительно хмыкнул.

Я подумал, что завтра меня ждёт первый рассвет с Дороховым. До него надо хотя бы выспаться.

Глава 4

Расположение 4-й роты. 17 октября 1914 года, пять часов утра.