Петербургский врач 10 (СИ) - Воронцов Михаил

К Пулевичу он попал не сразу.

Утром писарь у дверей канцелярии сказал, что капитан занят и неизвестно до какого часа. Семён сел на лавку в коридоре и стал ждать. Мимо ходили офицеры с бумагами, вестовые, чиновники. Один раз прошел фон Бунге, посмотрел на Семёна, кажется, узнал, но ничего не сказал. Часа через два дверь комнаты рядом с залой открылась, и вышел Пулевич с папкой под мышкой.

— Лутков? Вы ко мне?

— К вам, ваше благородие. Если можно.

— Пойдемте.

В комнате все было как в июне, когда Семён приносил сюда бумаги от Вадима Александровича. Стол с картой острова во всю длину, на стене вторая карта, северная часть крупно, полка с книгами и два стула. Только карандашных пометок на обеих картах стало втрое больше. Пулевич сел, показал Семёну на второй стул и взял со стола карандаш.

— Что у вас? Если в Дуэ опять не отдают спирт по описи, назовите фамилию, я сегодня же доложу.

— Спирт отдают, ваше благородие. Я про другое.

Дорогой Семён несколько раз проговорил про себя, с чего начнет. Теперь все это куда-то делось, и он начал с конца.

— Если японцы высадятся у нас большой силой, войска уйдут в тайгу. На Дербинское, на Рыковское. Я знаю, я сам туда ящики укладывал. Склады там месяца на два. Потом они кончатся. А пароходы к тому времени ходить не будут, потому что пристань будет японская.

Пулевич положил карандаш.

— На север от нас есть мыс Погиби, — продолжал Семён. — Напротив материк, мыс Лазарева, воды верст семь. Гиляки через пролив ходят на лодках к родне, и туда, и обратно. Большой пароход туда не пройдет, мелко. Японский крейсер тоже. А для лекарств или патронов, если понемногу, большой пароход и не нужен. Хватит лодок. И люди, которые знают, как там ходить, на острове есть.

— И что вы предлагаете?

— Держать через Погиби сообщение с материком. Туда раненых и больных. Обратно лекарства, патроны, что дадут. А на той стороне поставить пункт, где раненых будут принимать. Фельдшера, сестру. Как на этапе.

Пулевич встал, подошел к стене и нашел Погиби на северной карте сразу, не искал.

— Без малого семь верст, если по карте, — сказал он. — Самое узкое место. Летом лодками, зимой по льду.

Он постоял у карты. Семён ждал. Ждать он умел.

— Мысль здравая, — сказал наконец Пулевич. — И говорю я это не из вежливости. Но мысль и дело разные вещи, а между ними здесь очень много всего.

Он вернулся к столу и сел.

— Смотрите. Чтобы с материка что-то пришло, кто-то в Николаевске должен это собрать и отправить к Лазареву. Николаевск крепость. У коменданта свое начальство в Хабаровске, свои запасы, и лишних патронов у него нет, как и у нас. Значит, переписка: мы, Николаевск, Хабаровск. Пока провод на материк цел, это телеграммы, но и телеграммами такие вещи решаются неделями. Дальше. Лодки. Их надо найти, людей уговорить и заплатить им. Казна платит медленно, а гиляк ждать не станет. И самое трудное. Допустим, груз пришел на Погиби. Как он попадет к войскам? Вы знаете, сколько от Погиби до Дербинского?

— Далеко.

— Далеко, это не ответ, Лутков. Там хуже, чем далеко. Там нет дороги. Ее надо рубить или возить морем вдоль берега, а вдоль берега будут ходить японцы.

Он постучал карандашом по краю стола.

— Переправа, это еще не снабжение. Переправа, это лодка. Снабжение, это когда каждую неделю туда, где ждут, приходит столько-то пудов и вы заранее знаете сколько. Армию через Погиби кормить никто не будет, на это не надейтесь. А вот запасной путь для донесений, для почты, для небольших партий самого нужного, это другое дело. Об этом стоит думать.

— Тогда, может, сразу к его превосходительству? — спросил Семён.

Пулевич покачал головой.

— Его превосходительство прочтет и первым делом спросит, что думает начальник отряда. Он всегда так делает, и правильно, потому что возить грузы придется не ему, а полковнику Тарасенко. Вы придете к генералу, генерал пошлет за полковником, и полковник скажет свое при генерале, для протокола. Тогда это уже будет решение, и переменить его будет трудно. Сначала я поговорю с Георгием Петровичем сам. Без протокола.

— Поговорите?

— Сегодня же, если он у себя. Или завтра утром.

Семён встал. Уже у двери он обернулся.

— Ваше благородие. Про юг что-нибудь известно? Что правда, а что нет?

Пулевич ответил не сразу.

— Что Корсаков сдали без выстрела, неправда. Батарея дралась, это последнее, что передал пост. Что с ней было потом, не знаю. Корсаков оставлен и сожжен, это правда, но сожгли его наши сами, как и полагалось. Что отряд разбит, никто не передавал. Он отходил на север, это мы знаем от Владимировки. Сколько японцев, не знаю. Много.

— А про доктора?

— Ничего. Ни хорошего, ни плохого.

На крыльце канцелярии Семён поймал себя на том, что настроение, несмотря на все, улучшилось. Дома он съел две тарелки щей, чего с ним не случалось с седьмого числа, и кухарка посмотрела на него с подозрением.

Пулевич пришел в писарскую на другой день, к вечеру. Он остановился в дверях, оглядел полки с банками и фуражку снимать не стал. Семён понял все раньше, чем тот заговорил.

— Говорил я с Георгием Петровичем. Вчера вечером и сегодня утром еще раз. Он против.

— Совсем?

— Совсем. И не думайте, что из упрямства. Полковник объяснил толково, и я записал, чтобы передать вам как есть.

Он раскрыл полевую книжку.

— От Погиби до наших отрядов далеко, и пути нет. Это его слова: мне не лодка нужна, мне нужно, чтобы ящик дошел до Дербинского. А от Погиби до Дербинского тайга и мари, и дороги туда никто не рубил. Дальше. Море японское. Перекрыть пролив им ничего не стоит, берег тоже. Крейсер туда не пойдет, но паровой катер с пушкой пройдет куда угодно, и одного катера хватит на всю вашу линию.

Пулевич перевернул страницу.

— Люди. Военный груз полковник гилякам не доверит. Сегодня гиляк везет наши патроны, завтра японскую рыбу. Или наши патроны японцам.

— А русским? — спросил Семён.

— Русским тоже, если они не под командой. Под командой у него только солдаты, а солдата на лодку не посадишь, он в море не ходил. Следующее. Делать это некому. Нужен офицер на Погиби, конвой, приемщик на той стороне, деньги на оплату. Свободных людей у полковника нет, каждый расписан. Времени тоже нет. И последнее.

Он поднял глаза от книжки.

— Последнее он сказал так. Допустим, протащите вы через пролив сто пудов патронов. Это на один бой одному батальону. Армию этим не прокормишь и войну не выиграешь.

Пулевич закрыл книжку.

— Он считает, что людей сейчас надо держать на окопах и на тех складах, которые уже есть. Заводить новую линию, пока старые не доделаны, он не будет. И его превосходительству он скажет то же самое, если тот спросит.

Семён молчал. Спорить было не с кем и не о чем. Капитан сделал то, что обещал, и даже больше: два раза ходил к полковнику и записал все слово в слово.

— Спасибо, ваше благородие.

— Не обижайтесь на полковника. Он отвечает за все сразу, а мы с вами за одну лодку.

Пулевич кивнул и ушел.

Семён посидел у стола. Потом встал, посмотрел градусник у печи и записал в тетрадь. Сел опять.

Возражения полковника он перебрал по одному, как перебирал банки после засева: эту в дело, эту выбросить. Прорубить дорогу от Погиби до Дербинского он не мог. С японскими катерами тоже ничего не поделаешь. Сотня пудов патронов армию не спасут, тут полковник прав, и Вадим Александрович сказал бы то же самое.

А вот люди…

Полковник говорил так, будто перевозчиков еще надо искать, уговаривать и ставить под команду, и на это нужны офицер, время и деньги. А если искать их не надо? Если они уже найдены и с ними уже уговорено? Тогда половина того, что записано у Пулевича в книжке, отпадет сама.

Ждать, пока начальство передумает, Семён не собирался. Оно передумывает, когда японцы уже стоят на пристани.